Очерки истории

[Вениамин Зорин]

https://www.facebook.com/oleg.korniy...fntBDSy63Urktl

Бывший посол Украины в Соединенных Штатах Америки Юрий Щербак убежден, что российская нация окончательно деградирована, а Украина должна на законодательном уровне закрепить стратегию защиты от агрессора, которая не остановится даже перед ядерным шантажом.
«Эта нация никогда не будет адекватна. Особенно так называемый "глубинный народ".
Сахаров и Политковская – исключения из правила. Это была очень узкая группа людей, демократически мысливших и уважающих Украину и нашу отдельность.
Этот тонкий слой российских интеллигентов сейчас рассеян, потому что часть сидит в Московии и слово боится сказать, а часть – уехала за границу» – отмечает Щербак.
«Что касается «хороших русских» за границей, то пока они ненавидят Путина, они – наши ситуативные союзники. Но только ситуативные. Ибо ненависть к Путину еще не означает любви к Украине.
Им все равно жаль их «мальчиков», которые сотнями тысяч погибают в Украине, потому что они, как я уже сказал, неизлечимо больны русским великодержавным шовинизмом.
Думаю, что вы, как и я, питали бесполезные надежды, что россияне проснутся после нападения Путина на Украину. Но ничего этого не произошло», – добавляет Щербак.
При этом Юрий Щербак убежден, что среди российских генералов найдутся такие, которые потребуют применения ядерного оружия против Украины, когда для них станет очевидно, что войну они проиграли.
«Я предлагаю принять закон о защите Украины от России. На время, скажем, на 20 лет. Объявить полный карантин на какие-либо связи – экономические, бизнесовые.
Потому что стоит завершиться войне, когда наши продажные бизнесмены побегут пить водку с россиянами и торговать газом. И снова пятая российская колонна будет везде – от бизнес-кругов и до СБУ, как это уже было когда-то», – отмечает дипломат Щербак.
«Я не знаю, сколько времени понадобится, чтобы вылечить этот народ, даже если Россия распадется. Это болезнь смертельная, неизлечимая…», – добавляет Щербак.

[Вениамин Зорин]

На фото слева — Мойше-Яков Вольфович Винницкий (Мишка Япончик), справа — Дональд Трамп.


Andrei Diancu:
(правка моя - В.З.)

"С людьми надо разговаривать",
или
чем отличается Дональд Трамп
от Мишки Япончика

Оригинал здесь:
https://x.com/latiniano/status/2037208101334474756


Легендарный уголовный авторитет из Бессарабии,
позже сотворённый большевиками
"народным героем гражданской войны",
Григорий Иванович Котовский,

в свой 3-й приезд в Одессу в 1916-м
начал бомбить местные "рыбные места"
даже не поставив в известность одесского "смотрящего"
Михаила Винницкого (он же Миша Японец),

что привело тамошний криминалитет
в смешанное состояние замешательства и бешенства.

Дело в том, что Японец,
как признанный к тому времени лидер и разводящий,
был привержен железному порядку и дисциплине,
причём основанных не на страхе,
а на понимании необходимости и рациональности.

Он первым сумел посадить за стол переговоров
все ведущие криминальные семьи Одессы
и убедить всех договориться, не силой, а дипломатией,
создав в итоге, стройную, понятную, рабочую структуру,
функционирующую практически без кризисов и войн,

поэтому, когда Котовский впёрся своими сапожищами в Одессу и взорвал систему,
Японец пригласил его на "стрелку" и вежливо сказал:
- Гриша, тебе никто не запрещает работать в Одессе,
но Гриша, ты не в Бессарабии,
здесь надо разговаривать с людьми,
у нас так принято.

Будучи приверженцем доктрины "пытаться договориться любой ценой и избежать конфронтации и войны", Японец всегда предлагал "говорить до последнего". "С людьми надо разговаривать" (а не игнорировать или орать) - это определение Японца, запущенное в обращение 100 с лишним лет назад, не идеально, как и любое определение в обществоведении, но оно оптимально и ничего более эффективного человечество придумать до сих пор так и не смогло.

Вот именно с этим у дикого беспредельщика трампа и есть самые большие проблемы, ибо создание самой широкой антииранской коалиции, путём настойчивых, непростых переговоров и убеждений, было задачей вполне решаемой и дающей, в итоге, намного лучший военно-политический стартовый результат перед операцией,

но трамп оказался не нудным структурированно-разумным Мишей Японцем,
а диким беспредельщиком Гришей Котовским, ожидаемо, в итоге, влипнувшим в повидло,
из которого сегодня хорошего выхода для США и всего цивилизованного мира уже нет.

Он ни с кем не разговаривал, игнорировал, оскорблял, орал
и остался один, окружённый врагами и недоброжелателями,
доказав ошибочность своей политической и бизнес-доктрины.

Возможно он ситуационно и обогатился,
но политическая, финансовая и имиджевая цена
для США оказалась неподъёмной.

Это конечно не означает, что во главе США
никогда не окажутся люди, понимающие простую истину -
с людьми нужно разговаривать,

но это означает,
что по итогам трамповского дикого беспредела,
вполне вероятно и очень скоро,
договариваться будет некому - и не с кем.

Это цена попытки отрицать законы обществоведения,
сформированные веками, слезами и кровью.


Спасибо всем, кто дочитал...
.

[Вениамин Зорин]

Интересный сюжет немецкого телеканала ZDF 2014 года,
в котором Михаил Горбачёв прямо заявляет,
что "гарантия не расширять НАТО на восток" — это миф.

Несмотря на это, Владимир Путин и Дмитрий Медведев
на протяжении многих лет распространяли тезис
о якобы данном Западом обещании не расширять альянс,
ссылаясь при этом на слова Горбачёва.

Однако запись немецкого сюжета ясно показывает,
что сам Горбачёв это опровергает:

https://x.com/DenShtilierman/status/1979554210321404247

[Наташа К]

Русская православная церковь и вавилонско-византийское наследие. Фади Абу-Диб.
аспирант Евангелического теологического факультета в Лёвене, Бельгия.



С тех пор, как Русскую православную церковь возглавил патриарх Кирилл, она, можно сказать, «полностью слилась с кремлевским внешне- и внутриполитическим механизмом»[i] и стала ведущим игроком в российской внутренней политике. Как справедливо утверждают Ламоро и Флейк, «за время пребывания Кирилла на патриаршем престоле… РПЦ удалось существенно укрепить свое положение и постепенно вытеснить конкурирующие с ней религиозные группы»[ii]. На международной арене она громче всего заявила о себе высказываниями в связи с начавшимся в феврале 2022 года вторжением России в Украину. Не так давно всесторонняя и безоговорочная поддержка «специальной военной операции» была провозглашена в Наказе «Настоящее и будущее Русского мира»[iii], принятом на XXV Всемирном русском народном соборе 27 марта 2024 года, однако было бы необоснованно считать подобные заявления не более чем потворством нынешним прихотям президента. Как замечает православный богослов Павел Гаврилюк, патриарх Кирилл «представил теоретическую платформу для этой войны задолго до того, как Путин начал полномасштабное вторжение в Украину».

При более пристальном сравнительном изучении недавних примеров религиозной, а по существу имперской позиции РПЦ становится очевидно, что ничего нового в ней нет. Это не уникальный способ заявить о себе, свойственный исключительно современности. Еще в XIX столетии русский философ и религиозный мыслитель Владимир Соловьев (1853-1900) предостерегал против соблазна «византийского» или, точнее, «византийствующего» самоутверждения и гегемонистских устремлений императорской России, а также Русской православной церкви.

В этой статье мы рассмотрим представления Соловьева о России и ее религиозной традиции, об их отношении к неоднозначному византийскому наследию и о том, как подобные установки определили миссию РПЦ в истории. Речь пойдет, в частности, о двух аспектах – о враждебности по отношению к Западу и о внутренне противоречивой русской религиозности, в которой христианская духовность смешана с деспотизмом языческой приверженности государственной власти.

С самого начала необходимо оговорить, что Соловьев мыслит Россию, прежде всего, христианской империей, а не светским государством, каковым она, по крайней мере, официально, провозглашает себя сегодня. Тем не менее, его идеи, если следовать свойственной ему логике, в высшей степени применимы к РПЦ, поскольку именно она исторически представляет традиционное христианство в России и, вкупе с Российской империей, хранит и передает византийское наследие. Таким образом, Церковь в наибольшей степени ответственна за верность тому, что Соловьев считает истинным, точнее, самой Божественной истине.

«Священная война» РПЦ против «сатанинского» Запада

В упоминавшемся выше Наказе агрессия против Украины недвусмысленно именуется «священной войной, в которой Россия и ее народ, защищая единое духовное пространство Святой Руси, выполняют миссию «Удерживающего», защищающего мир от натиска глобализма и победы впавшего в сатанизм Запада»[iv]. Иначе говоря, русское православие напрямую заявляет о своей непримиримой позиции по отношению к Западу, глобализму и преступному киевскому режиму, существование которого трактуется религиозно, точнее, метафизически – «сатанинский». Тезис о «сатанизме» – всего лишь составляющая более общей идеологии, в которой РПЦ мыслит себя, а также всю Россию и ее народ святым, ведущим священную войну, чтобы защитить не только свою страну, но и весь мир. Таким образом Церковь выражает непоколебимое убеждение в том, что Россия исполняет мессианскую роль в истории. По сути, не говоря об этом впрямую, РПЦ наследует традиционное для русской культуры представление о Москве (и Российском государстве) как Третьем Риме.

Однако из истории хорошо известно, что подобное представление о Западе издавна бытовало на христианском Востоке. Следовательно, вряд ли оправданно видеть исключительную связь между нынешним дискурсом и переменами, произошедшими на Западе в эпоху модерна и постмодерна. По утверждению Соловьева, «византийцы полагали, что для того, чтобы быть воистину христианином, достаточно соблюдать догму и священные обряды православия, нимало не заботясь о том, чтобы придать политической и общественной жизни христианский характер»[v]. Следует заметить, что представления Соловьева о христианской социальной и политической жизни радикально отличаются от тех, которые РПЦ вероятней всего будет продвигать в российской внутренней политике. В частности, он впрямую отождествляет «христианское» отношение с прогрессом: «христианство в его целом стоит на пути прогресса и преобразования; и самая высота его идеала не позволяет произнести о нем окончательного суждения, основываясь только на его различных настоящих и былых состояниях»[vi]. Бесспорно, для Соловьева существуют безусловные «христианские» ценности, но он отказывается отождествлять христианскую духовность с консерватизмом, прославляющим прошлое или настоящее. Более того, в лекциях «Россия и Вселенская Церковь», прочитанных во Франции перед католической аудиторией, он называет именно ислам естественным результатом враждебности Византии по отношению к Западу как таковому. По его мнению, «ислам – это последовательное и искреннее византийством, освобожденное от внутренних противоречий. Он представляет открытую и полную реакцию восточного духа против христианства»[vii].

Соловьев рассуждает как евроцентрист: подлинное христианство (не leChristianisme, т.е., доктрину, и не la Chrétienté, т.е. «христианский мир») он отождествляет с западным мироощущением, отсюда его неприятие славянофильского отношения к Западу – позиция русских церковных славянофилов, по его мнению, враждебна самому понятию «прогресс» и мешает историческим преобразованиям. Причину подобного отождествления подсказывает короткий текст, написанный в 1897 году; в нем Соловьев признается, что западное средневековое христианство восхищает его не потому, что его манит прошлое, но в европейском средневековье он видит действенный пример активного участия в социальной и общественной жизни. По Соловьеву, это динамичная вовлеченность проявилась, прежде всего, в усвоении античного наследия, сохраненного Византией «без всякого употребления» и послужившего основой для европейского «возрождения наук и искусств, о котором византийские греки и не мечтали»[viii].

Таким образом, для Соловьева консерватизм и сохранение христианской истины не тождественны подлинному пребыванию в истине. Даже если Запал не был «более христианским», чем Восток с точки зрения идеала, он таков как пример «живого стремления»[ix]. Особенно примечательна этическая сторона этой мысли: Соловьев предостерегает, что философские установки (в случае Востока – изоляционизм) нередко сменяются своими крайними логическими последствиями (ислам); так Византию сперва поглотил ранний ислам, а затем Османская империя – наиболее гармоничные, по его мнению, и свободные от внутренних противоречий проявления антизападного византинизма[x].

С этой точки зрения наблюдения Соловьева над изоляционизмом и враждебным политическим или религиозным (впрочем, они переплетаются) отношением к Западу по-прежнему подтверждаются нынешней позицией РПЦ, а его жесткая критика и предостережения звучат сейчас даже более остро, чем в его время, поскольку современная РПЦ впрямую отождествляет западное мировоззрения и ценности, ни много ни мало, с откровенным сатанизмом.

Русское «двоедушие» и византийские внутренние противоречия

При попытках осмыслить вмешательство РПЦ в российскую общественную жизнь не всегда складывается черно-белая картина. По убеждению Соловьева, христианство предполагает вовлеченность в жизнь государства и общества. Неслучайно, чтобы проиллюстрировать мысль о значимости образовательной и социальной работы Церкви он обращается к русской фольклорной легенде о святителе Николае и св. Кассиане. Для него свт. Николай, не побоявшийся испачкать руки и «хламиду», – образ исторической миссии Западной церкви. Как гласит легенда, за бесстрашие и жертвенность апостол Петр дарует святителю Николаю два празднества в году, тогда как св. Кассиан удостаивается одного праздника раз в четыре года[xi]. Следовательно, сама по себе мысль о том, что Русская церковь призвана активно заниматься образованием и участвовать в общественной жизни, с точки зрения Соловьева, вполне оправдана и даже необходима. Однако, размышляя о роли Церкви в социуме, он ни слова не говорит ни о милитаристских настроениях, ни об отождествлении с государством. Более того, он жестко разделяет социальное служение и слияние с властью – Церковь для него не только наставник и милосердный труженик, но, как это было в древнем мире, и возможность «войти в состав общества», не сливаясь с властью и не отождествляя себя со «всевластием» автократического государства[xii].

Одну из наиболее радикальных интерпретаций русского религиозного поклонения автократии Соловьев дает в пространной статье «Византизм и Россия», которая, вероятней всего, была ответом на статью Леонтьева «Византизм и славянство». Ключевое понятие этой работы – «двоедушие русского царя», проистекающее из «политического двоеверия русского народа»[xiii]. Двоеверие, которое Соловьев считает характерной чертой традиционного русского религиозного сознания, мыслится в этом контексте как одновременное исповедание христианства и языческое поклонение автократии. Примером тому служит «удивительная легенда», согласно которой московские государи получают власть «не от кого иного как от Навуходоносора» через посредничество Византии[xiv].

Это архаическое двоеверие, воплощенное в политическом измерении автократии, наглядно иллюстрирует третий раздел Наказа, озаглавленный «Внешняя политика». Он открывается утверждением о том, что «Россия должна стать одним из ведущих центров многополярного мира, возглавляющим интеграционные процессы и обеспечивающим безопасность и стабильное развитие на всем постсоветском пространстве»[xv]. Озабоченность положением России в мире объясняется представлением авторов Наказа о том, что есть Россия. Они настойчиво утверждают:

«Воссоединение русского народа должно стать одной из приоритетных задач внешней политики России. России следует возвратиться к существующей более трех веков доктрине триединства русского народа, согласно которой русский народ состоит из великороссов, малороссов и белорусов, являющихся ветвями (субэтносами) одного народа, а понятие «русский» охватывает всех восточных славян — потомков исторической Руси». [xvi]

Как понимать «воссоединение русского народа», предполагается ли, например, создание современного политического образования по образу единого государства, при этом не уточняется. Но поскольку именно такое определение приняла РПЦ, возможно, это свидетельствует о том, что «разногласий», как пишут Ламоро и Флейк, вызванных трактовкой аннексии Крыма, между патриархом Кириллом и Путиным больше нет[xvii]. Подобные перемены могли произойти после 2022 года, отчасти под влиянием военных действий в Украине, и это позволяет утверждать, что Церковь более не ограничивается «имплицитной поддержкой» государства, особенно после того, как патриарх завставил замолчать церковную оппозицию[xviii]. Из этого (кон)текста создается впечатление, будто РПЦ, действительно берет на себя ведущую роль в обосновании широкомасштабной территориальной и культурной интервенции.

Кроме того, она вкладывает новый смысл в понятие, которое Соловьев определяет как «партикуляризм»[xix]. По сути, Русская православная церковь призывает превратить Россию в государство-убежище для традиционалистов, которые, по замыслу авторов Наказа, все как один должны полностью «обрусеть»:

«Россия должна стать государством-убежищем для всех соотечественников мира, страдающих от наступления западного глобализма, войн и дискриминации. Помимо соотечественников наша страна может стать убежищем для миллионов иностранцев, отстаивающих традиционные ценности, лояльных России и готовых к языковой и культурной интеграции в нашей стране»[xx].

Соловьев указывает на это русское, равно как и общеправославное тяготение, а также движение к партикуляризму, в конечном итоге приводящее к «новым национальным разделениям»; по его мнению, единственной радикальной формой византийского партикуляризма было старообрядчество[xxi]. На фоне соловьевских идей нынешний облик РПЦ с ее навязчивыми рассуждениями о государстве-убежище, а также содержащимся в Наказе (раздел 7) призывом массово переселяться в сельскую местность, подальше от мегаполисов и «городских агломераций», напоминает старообрядцев с их поведенческими моделями, особенно если вспомнить аналогичный призыв «бежать из городов», исходивший от радикального русского старообрядца Александра Дугина.[xxii]

Впрочем, Соловьев сам указывает на сходство между РПЦ и старообрядчеством, правда, по другому поводу. По его мнению, их сближает буквализм. Причина этого подобия обнаруживается, если проследить, как Россия приняла христианство из Византии. «Вместе с православием, – объясняет Соловьев, – она получила и церковный византизм, т. е. известный традиционализм и буквализм, утверждение временных и случайных форм религии наряду с вечными и существенными, местного предания наряду с вселенским»[xxiii]. Главная беда, полагает он, состоит в том, что Русская православная церковь унаследовала «вавилонско-византийский деспотизм»[xxiv]. Этому политическому режиму чуждо представление о свободной личности, поэтому Византия не может быть христианским государством. Как и в упоминавшихся ранее французских лекциях, в статье «Византизм и Россия» Соловьев доказывает, что «христианское царство должно состоять из свободных человеческих лиц, как и во главе его должно стоять такое лицо»[xxv].

В завершение этой картины он проводит еще одну параллель между Россией и бесславно погибшей Византийской империей, когда утверждает, что Византия пала, ибо лишилась смысла существования, т.е., перестала быть христианским государством. Наиболее выразительно эта мысль звучит в стихотворении «Панмонголизм», опубликованном в 1894 году. Философ и поэт сопоставляет Россию с Византией не только как государство, но как нацию, народ, чтобы предупредить о неизбежном падении и крахе:

Когда в растленной Византии
Остыл Божественный алтарь
И отреклися от Мессии
Иерей и князь, народ и царь
(…)
Судьбою павшей Византии
Мы научиться не хотим,
И все твердят льстецы России:
Ты — третий Рим, ты — третий Рим.
(…)
О Русь! забудь былую славу
Орел двуглавый сокрушен
И желтым детям на забав
Даны клочки твоих знамен.

Смирится в трепете и страхе
Кто мог завет любви забыть
И третий Рим лежит во прахе
А уж четвертому не быть.

В этих строфах отчетливо звучит соловьевское моральное (морализаторское) и выходящее за границы обозримой истории суждение о грядущей судьбе России. По его убеждению, христианское государство строится на любви, милосердии, свободе личности и открытости прогрессу. Однако, утверждает он в «Византии и России», в коллективной жизни нации, будь то государство или народ, ему ни разу не довелось встретить то, что было бы способно послужить противовесом злу и моральному разложению, в том числе, неутолимому пристрастию к войнам[xxvi]. Для Византии христианство было не более чем умозрением, поводом для национальной гордыни[xxvii]. Впрочем, замечает Соловьев, земное царство вовсе не обязано быть совершенным. Создается впечатление, будто и в данном случае его морально-историческая логика диктуется мыслью о прогрессе и возможности исторических преобразований:

«Византия погибла, конечно, не потому, что была несовершенна, а потому, что не хотела совершенствоваться»[xxviii] ٍ

Бесспорно, Соловьев говорит не только о Византии, но о всеобщем положении дел: уравновесить набирающее силу зло слабым добром невозможно[xxix]. Именно такой перевес в пользу зла и двоедушие – пороки, против которых Соловьев предупреждал Россию в XIX веке, разъедают сейчас РПЦ, почти полностью отождествившую себя с политическими и военными амбициями власти.

Итак, если свести воедино все сказанное выше, можно утверждать, что подход Соловьева к социальной и общественной жизни свидетельствует не о реакционном или охранительном консерватизме, и не о традиционной религиозной морали, но о доверии к прогрессу и внимании к экзистенциальной, персоналистской проблематике – свобода личности, любовь, социальный динамизм – которая в его время нашла наилучшее выражение на Западе.

Заключение

Совершенно очевидно, что предостережения Соловьева, его критика и суждения о политической, антизападной позиции Русской православной церкви не утратили актуальности. Предложенная им интерпретация исторической траектории, умонастроений и действий РПЦ проливает свет на ее современный дискурс. Разумеется, было бы грубой ошибкой упускать из виду нынешние движущие силы и побудительные мотивы, однако исторические и моральные суждения Соловьева помогают глубже понять истоки ненависти священноначалия РПЦ к Западу, будь он христианский или постмодернистский, а также отчетливей увидеть сегодняшние поводы, которыми пользуется постсоветская РПЦ, чтобы заново утвердить или поддержать теократическую и автократическую модель российской власти. Не менее очевидно и другое: учение и установки постсоветской РПЦ по отношению к предметам, о которых шла речь в этой статье, не новы и не обусловлены одной лишь современной ситуацией; скорее это застарелые взгляды, проявившиеся под влиянием современных международных событий и положения в мире. Вражда с Западом отличала русское православие не только во времена Соловьева, но в более ранние столетия. В конце XIX – начале XX века в Западной Европе уже распространялись радикальные политические идеи, однако еще никто открыто не говорил ни о гомосексуализме, ни о трансгендерах, ни о постмодернистских идеях. Тем не менее, враждебность, партикуляризм, охранительность проявлялись в РПЦ не менее зримо, чем в наши дни, а значит причины нынешнего конфликта куда глубже, чем современное состояние нравов или «нетрадиционные» ценности.

[Вениамин Зорин]

1945 году Элеонора Рузвельт почти сказала «нет».
Ей был 61 год. Президент Гарри Трумэн предложил ей войти в первую делегацию США в новосозданной Организация Объединённых Наций. Она сомневалась — после многих лет активной внутренней работы она не считала себя готовой к международной политике.
Но согласилась.
И сразу получила то, что другие считали «второстепенной ролью» — комитет по гуманитарным и социальным вопросам. Без громких решений, без особого внимания.
Именно там всё и началось.
Позже её избрали председателем Комиссии по правам человека. Перед ней стояла задача, которой ещё не было в истории: создать документ, который определит права каждого человека в мире.
Мир тогда только приходил в себя после Вторая мировая война. Лагеря, разрушения, миллионы сломанных судеб. Вопрос был один: как не допустить этого снова?
Она верила — ответ начинается со слов.
Элеонора работала без устали. Изучала законы, историю, разные культуры. Она понимала: чтобы говорить о достоинстве, нужно услышать тех, кто живёт иначе.
Переговоры были сложными. Разные страны, разные идеологии — холодная война уже ощущалась в воздухе. Каждая встреча могла закончиться провалом.
Она не кричала.
Она напоминала.
О войне. О потерях. О том, что все только что пережили.
И этого хватало, чтобы снова вернуть людей к общей цели.
10 декабря 1948 года 48 стран поддержали Всеобщая декларация прав человека. Ни одна — не проголосовала против.
Мир аплодировал.
А она понимала: это только начало.
Потому что права человека — это не текст на бумаге. Это ответственность, которую нужно отстаивать каждый день.
Сегодня этот документ переведён на сотни языков и стал основой законов во многих странах.
И он появился потому, что один человек не отказался от «второстепенной задачи».
Элеонора Рузвельт не была самой влиятельной в комнате.
Но она осталась, когда могла уйти.
И этого оказалось достаточно, чтобы изменить мир.

https://www.facebook.com/groups/538671411791206/?multi_permalinks=1108366604821681&hoisted_section _header_type=recently_seen

[Вениамин Зорин]

БОЧКОВ:

МИР ПРОТИВ КГБ - после поражения Орбана эта достаточно очевидная мысль пришла мне в голову - ведь по сути демократический запад уже более полувека сражается не со страной РФ, а именно с Конторой андропова-путина. Россия - не более чем прикрытие бесконечной череды спецопераций.

КГБ никогда не воевал честно. Его стихия — туман, ложь, подмена понятий. Там, где нормальные государства строят институты, он строит легенды прикрытия. Там, где люди спорят, он стравливает. Там, где есть доверие, он вбивает клин. Это не холодная война — это холодная инфекция.

И вот уже десятилетиями мир удивляется: откуда берутся эти странные кризисы, эти внезапные расколы, эти вспышки безумия в самых, казалось бы, устойчивых обществах? А это всё та же старая школа. Те же методички, только адаптированные под новую эпоху — с соцсетями вместо самиздата и ботами вместо «агентов влияния».

Самое страшное — не сами операции. Самое страшное — эффект. КГБ не стремится победить в классическом смысле. Ему не нужны танки на улицах чужих столиц. Ему нужно, чтобы люди перестали верить друг другу. Чтобы правда стала относительной. Чтобы любой факт можно было утопить в болоте «мнений».

И вот тогда общество начинает гнить изнутри — тихо, без выстрелов. Демократия превращается в карикатуру. Свобода слова — в инструмент манипуляции. А реальность — в поле боя, где никто уже не понимает, за что сражается.

Запад слишком долго считал, что это всё осталось в учебниках истории. Что КГБ — это про шпионов в плащах и микрофильмы в каблуках. Смешно, правда? Потому что пока одни изучали прошлое, другие переписывали будущее.
И вот результат: мир, который вроде бы выиграл холодную войну, вдруг обнаруживает, что война никуда не делась. Она просто изменила форму. Стала тише, тоньше, опаснее.

С КГБ нельзя «договориться», как нельзя договориться с раком. Его можно только распознавать и вырезать — системно, жёстко, без иллюзий. Потому что любая слабость, любая наивность, любое «давайте попробуем понять» — для него не жест доброй воли, а приглашение зайти глубже.

Полвека борьбы — и мы всё ещё в начале пути. Потому что главный фронт проходит не по границам государств. Он проходит в головах людей.

А там КГБ всегда чувствовал себя как дома.

-----------
Источник:
https://www.facebook.com/valbochko/posts/pfbid02gByXe3p3QFXcyNcieUvec258p3au1V2jwp8g3suLFRx W29T328t72H2aByxkomDJl?__cft__

(комментарии см. ниже)

[Вениамин Зорин]

(продолжение предыдущего поста)

Комментарии:

Tatiana Orliv

КГБ всегда и везде чувствовало себя, как дома....
Не все помнят, но 37 лет назад, 9 апреля 1989 г.по распоряжению и личной команде Горбачева бойцы дивизии имени Дзержинского и десантники с особой жестокостью разогнали мирную демонстрацию в Тбилисси.Людей, а это были в основном женщины,били резиновыми килками и даже саперными лопатами,которые были у десантников.
Горбачев тогда божился, что он не отдавал подобных приказов.........но соратники и все,кто работал с Горбачевым, свидетельствуют, что это был человек, на редкость, не по -человечески жестокий циничный.и хитрый , всегда уходил от ответственности (..а мы его помним, как
человека с добродушной улыбкой.демократом, с ласковым прищуром глаз ..)
Аналоичные расправы проходили не только в Тбилисси, Нахичеване, Алма-Ате., Вильнюсе...
Говорят, что Горбачев был зверем, похлеще Сталина....
Он .был жестоким и готов был идти по трупам
По трупам он и пришел к власти....
Почему я вспомнила события тех далеких лет....связанных с Горбачевым......
А потому, что Горбачев был любимым учеником самого Андропова-главы КГБ.
Так вот, если вы помните ГКЧП,то переворот в России задумали, спланировали и хотели осуществить именно Горбачев, Крючков....а в Форосе, куда спрятался Горбачев, его охраняли внутренние войска КГБ под руководством маршала Ахромеева, по приказу самого Андропова...Но переворот, который был задуман для установления кровавой диктатуры, чтобы раз и навсегда покончить с разгулом демократии в стране...не удался....
Что-то пошло не так. План провалился. Власть захватил Ельцин, а Горбачев вернулся в Москву уже не диктатором, а пенсионером....
Ахромеева, который много знал, повесили...
А обьединение Германии, вывод войск с Афганистана, прекращение холодной войны -это была просто временная передышка для дальнейшей экспансии Москвы....А тот,кто сидит сейчас в бункере -это продолжение политики со времен
Горбачева ...те же методы, цели, приемы и т.д

-----------------------------------------------

Вениамин Зорин:

Хочу напомнить, что именно Горбачёв был инициатором и настаивал на демократизации партии и страны
(вопреки настроениям значительной части и той - и этой).
Во всех больницах умирают люди, но в одних это происходит ВОПРЕКИ усилиям врачей, а в других - "благодаря" им. Поэтому нельзя их всех подряд винить или хвалить (в каждом конкретном случае надо разбираться отдельно). То же самое и с руководителями государств: при любой власти в любой стране происходят вспышки насилия и беззакония, но в одних странах это происходит всё чаще, а в других всё реже (в каких-то случаях "благодаря", а в каких-то и "вопреки" усилиям властей).
Я убеждён что в позднем СССР именно благодаря Горбачёву государственное насилие (и власть гебни) постепенно уменьшались, а демократия и возможности самоуправления постоянно расширялись (возрастали и увеличивались). А уж как мы распорядились этими появившимися у нас новыми возможностями - этот вопрос должен быть адресован именно к нам (не к Горбачёву).

---------
ГКЧП произошло накануне подписания и принятия Нового союзного договора, на котором настаивал Горбачёв. Этот путч произошёл для того чтобы не допустить реформирования СССР (с целью оставить всё как было, то есть вернуть назад всевластие КГБ). Это была решающая битва в принципиальном конфликте нового мышления со старым, в результате которого одно их них должно было уйти в прошлое. В результате старое не смогло удержать власть, а новое не смогло её взять (начался кратковременный период безвластия, который ожидаемо быстро сменился сначала бандитским беспределом, а затем слиянием этих двух реальных сил: хорошо организованных, но сильно ослабленных остатков "конторы" на местах - с плохо организованными, но уже набравшими силу местными бандитскими структурами. В итоге "контора" (КГБ) вместо привычного ей обслуживания порочной коммунистической идеологии сменила "крышу" и стала обслуживать материальные интересы бандитов: помогла им захватить и удержать лежавшую под ногами (в грязи) власть.
----------------------------
Подробности здесь:

https://proza.ru/2016/11/10/188

-------------------
здесь:

https://proza.ru/2012/09/20/230

---------------
и здесь:

Ричард Пайпс
в 1992 году:
Россия не сможет построить демократию,
власть возьмёт КГБ

https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=10158451409086801&id=5932 51800#

https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=pfbid0AQ46NfJ4An5Z7RvqtXq jf5SMszwvsM2FZvj6d6YZ8Rcry6NrXsei5R3myfZV7EK8l&id= 593251800&__cft__

------

https://www.vforum.org/forum/forum/общая-категория/политические-диспуты/344-очерки-истории?p=487721#post487721

.

[Вениамин Зорин]

Декоммунизация

31 марта, 2019 г.

Ричард Пайпс в 1992 году:
Россия не сможет построить демократию, власть возьмёт КГБ

Уже в марте 1992 года американский историк и советолог Ричард Пайпс заявил, что демократия в России не удалась и страну ждёт реванш номенклатуры и КГБ, которая дожидается своего "правителя-спасителя". Лишь эти две страты за время СССР приобрели административные навыки, тогда как остальное население атомизировано и не способно к самоорганизации. Интеллигенция же не смогла совершить переход от индивидуального инакомыслия к коллективному лидерству. Пайпс тогда предсказал и "колониальную реконкисту" России в отношении Украины и Казахстана. Новый строй России Пайпс назвал "ДУВАН" - турецкий термин дележа военной добычи.

Американский советолог Ричард Пайпс – один из лучших в Америке знатоков истории России/СССР. Он неоднократно бывал в СССР, начиная с 1950-х годов, проводя много времени в государственных архивах и общаясь со своими коллегами, советскими историками. Уже тогда он составил довольно чёткое представление о природе российской власти (не зависящей от строя, т.е. вечной и неизменной) и в дальнейшем принципиально придерживался его.

В марте 1992 года Ричард Пайпс в русском эмигрантском журнале "Страна и мир" (№3, 1992) публикует статью "Шанс России". Статья была написана вообще в феврале 1992-го, спустя пару месяцев после развала СССР и прихода к власти в ельцинской России правительства "реформаторов". Однако уже в это время Пайпс подвергает сомнению возможность перехода России к демократии. Мы в сокращении публикуем эту статью.

Дуванизация России

"Когда в середине 1980-х коммунистическое руководство решило ослабить свою политическую власть и установить с обществом ограниченное партнерство, дабы преодолеть тревожные симптомы политического и экономического застоя, к своему ужасу оно обнаружило, что общества и, следовательно, партнёра не существует. Имелись только миллионы атомизированных индивидуумов, отчасти отчуждённых и озлобленных, в большинстве же безразличных, которых за 70 лет коммунизма научили заботиться только о себе и оставить общественные дела вышестоящим товарищам.

Наученные реагировать на сигналы сверху, советские граждане быстро почувствовали, что центральная власть слабеет и не может более заставить выполнять свои приказы. Страх, главный инструмент коммунистического контроля, ослабел, а затем и вовсе исчез. Ободренные этим, граждане воспользовались затруднительным положением режима, чтобы взять реванш за 70 лет угнетения. Вместо того, чтобы поспешить на помощь правительству, они отплатили ему той же монетой, атомизируя его так, как оно в своё время атомизировало их. Результатом был гигантский, направленный внутрь взрыв.

Начиная с 1985 г., коммунистическое государство и экономика, которую оно рассматривало как свою собственность, подверглись массированным атакам со стороны населения, которое режим лишил малейшей доли заинтересованного участия. Целью населения было не столько улучшение или замена существующих институтов, сколько их разрушение. По этой причине недавние события нельзя назвать "революцией". Термин, который описывает их лучше всего, это ДУВАН, слово турецкого происхождения, которое казаки использовали для обозначения дележа военной добычи, захваченной в походах на персидские или турецкие поселения. Советский Союз подвергается систематическому "дуванизированию", его растаскивают и распределяют между экс-коммунистическими организациями, республиканскими и местными правительствами, государственными предприятиями, преступными бандами и - последнее по месту, но не по важности, - отдельными гражданами.

Не осталось почти никакой общественной власти или национальной экономики: то немногое, что ещё есть, существует по инерции. Вот почему все проекты реформ, как политических, так и экономических, кончились ничем. Просто не существует более механизма для превращения идей в политику.

Номенклатура попытается взять реванш

Два года назад я высказал предположение, что горбачёвский Советский Союз стоит перед альтернативой: развал или закручивание гаек. Это и сейчас наиболее вероятные возможности, и они взаимно не исключают друг друга: развал идёт полным ходом, попытка закручивания гаек была сделана и провалилась, но она может повториться. Наименее вероятная возможность состоит в упорядоченном, постепенном переходе к демократии и свободному рынку, на что надеются западные правительства. сделавшие это предварительным условием для оказания помощи.

В прошлом российскому Смутному времени пришло на смену восстановление авторитарного правления. Этот прецедент наводит на мысль, что и нынешние беспорядки могут разрешиться аналогичным образом. Российская интеллигенция тоже этого боится. В России существуют слои, мечтающие о возврате "сильной руки". К ним относятся две крайности социоэкономического спектра: бывшая привилегированная элита, обиженная потерей власти и льгот, и бедные, наиболее затронутые крушением субсидируемой потребительской экономики.

Но чего нельзя представить, так это того, что коалиция генералов и бывших коммунистических аппаратчиков - единственно мыслимых вождей такого переворота - будет править Россией более эффективно, чем они это делали в прошлом, когда были у власти и своей бездарностью довели страну до её нынешнего тяжёлого состояния.

Россия захочет совершить колониальную реконкисту на Украине и в Казахстане

В одном аспекте этот процесс практически завершён: советская империя разбита. Любая попытка восстановить её потребует мощного военного вмешательства, но Москва попросту не располагает силами достаточно крупными и достаточно надёжными, чтобы вести кампанию колониальной реконкисты.

Москва должна отказаться, и в мыслях, и в делах, от своих претензий на республики. Это будет нелегко. Империалистическая ментальность укоренена в российской психологии, даже в демократических кругах, ибо она исторически тесно связана с идеей российской государственности. Некоторые замечания Ельцина относительно необходимости урегулирования границ России с Украиной и Казахстаном дают основания для беспокойства, ибо такое "урегулирование" всегда будет в пользу России.

Интеллигенция не способна к коллективному лидерству

Поставленный вне закона и формально лишённый власти, коммунистический аппарат всё ещё вполне жизнеспособен. Своим выживанием он обязан тому факту, что при режиме, который наделил его политической монополией, лишь он один имел возможность приобрести административные навыки. Это первая причина, по которой демократическая интеллигенция не смогла его заменить. Но старый аппарат умудряется удерживать свои позиции ещё и потому, что его основного соперника, интеллигенцию, можно побудить к действию только тогда, когда надо сопротивляться. Как и российское общество в целом, интеллигенция зависима от государства, что в данном случае выражается в сопротивлении государственной власти, а не в принятии на себя правительственной ответственности. Одно из разочарований последних лет состоит в том, что интеллигенция не смогла или не захотела совершить переход от индивидуального инакомыслия к коллективному лидерству. В этом отношении 1991 год тревожно напоминает 1917-й.

Аппарат и КГБ дожидаются "спасителя"

Многолетняя дрессировка позволяет аппарату инстинктивно понимать, что от них ожидается. Подобно советским бюрократам, эти аппаратчики рассматривают общество как врага; они презирают демократию во всех её проявлениях; они боятся и ненавидят Запад, как источник подрывных идей. Внешне они подчиняются, но в то же время умеют систематически подрывать общественные инициативы. Особенно это верно для КГБ. чьи щупальца до сих пор проникают повсюду.

Для того, чтобы Россия двигалась к нормальному состоянию, этот аппарат должен быть искоренён. Не смирившиеся со своим падением, злобные и мстительные, старые функционеры первыми перейдут на сторону победителей, если Россия круто повернет вправо на дорогу, ведущую к диктатуре. Это растопка для костра, ожидающая поджигателя, намеренного вызвать пожар по всей стране, дабы выступить в роли её спасителя.
Из всего этого следует, что у российской трагедии нет быстрого решения. Страна должна преодолеть 75-летнее наследие коммунизма.

.

[Вениамин Зорин]

ИГОРЬ ГУБЕРМАН

Olga Arny ·3 год ·

«Высоцкий пришел в первый год как возник театр. Он же окончил Школу-студию МХАТ, но его отовсюду выгоняли. Его привели друзья его или дамы и, видимо, сказали, что шеф любит, когда поют. Вошел. Кепарь, серенький пиджачишко из букле. Сигареточку, конечно, погасил. Прочитал что-то маловразумительное, бравадное, раннего Маяковского, кажется.
Я говорю:
– А гитарка чего там скромно стоит? Кореша вам уже сообщили, что шеф любит, когда играют на гитаре?
– Нет, я хотел бы спеть, если вы не возражаете.
Когда он стал петь, я его слушал сорок пять минут, несмотря на дела. Потом спросил:
– Чьи это тексты?
– Мои.
– Приходите, будем работать.
Потом стал наводить справки. Мне говорят: «Знаете, лучше не брать. Он пьющий человек». Ну, подумаешь, говорю, еще один в России пьющий, тоже невидаль. «Баньки» еще не было, «Охоты на волков» не было, «Куполов» не было. Но уже, кажется, была «На нейтральной полосе». И я его взял в театр.
Сперва он играл в «Добром человеке…» небольшую роль – хозяина лавки, а не летчика. Он был молодым, но при этом выглядел как человек без возраста. Ему можно было и сорок дать, и двадцать. Он выходил в «Галилее» и убеждал, что да, может быть такой Галилей.
У него была редкая способность владеть толпой, чувствовалась энергия, сила. Такой талант дается только от природы. Конечно, я с ним намучился. Но все равно у меня никакого зла нет. Он и умница был, и интересовался всем чрезвычайно. И потом, что немаловажно, жизнь очень любил.
Любил шататься везде. Был сильный, крепкий. И всегда истории придумывал. Убежит куда-то – скандал. Зато потом прибежит, начнет рассказывать, и все ему прощаешь.
Володя обладал удивительным даром – умел всегда найти подход к людям, он имел обаяние, шарм огромный. И не только женщины это ценили, но у него было много друзей-мужчин, очень интересных, самобытных.
И он имел, конечно, уникальную аудиторию, как Чаплин, – от великого ученого до любого мастерового, солдата, колхозника, ворюги… Я считаю, даже при его огромной популярности, еще Россия не поняла его значения. Видно, время какое-то должно пройти.
Что о нем самое существенное хотелось бы сказать? Что это явление, конечно, удивительное. И при жизни многими, к сожалению, не понятое – многими его товарищами, коллегами и поэтами. Это был замечательный русский поэт, он был рожден поэтом. И это было в Володе самое ценное.
Володя был очень добрый человек. Если он знал, что человеку плохо, он обязательно находил возможность помочь. Был такой случай. Я заболел, а жена с сыном Петей были в Будапеште. У меня была температура: сорок и пять десятых, я в полусознательном состоянии. И кто-то назойливо звонит в дверь. А я уже медленно соображаю. И долго шел до двери. Открываю – Володя:
– Что с вами? Вы что, один, и никого нет?
Я говорю:
– Да, Володь, ничего страшного. Я просто заболел.
– Как? Что вы!
Он довел меня до постели:
– Надо же что-то предпринимать. Вы только дверь не захлопывайте… – и исчез.
И он въехал в американское посольство сходу, на своем «мерседесе». Там милиция:
«А-а-а!» – а он уже проскочил! Пошел к советнику знакомому своему и сказал, что очень плохо с Любимовым, дайте сильнейший антибиотик, у него страшная температура. И они дали какой-то антибиотик. И обратно он тоже выбрался на скорости сквозь кордон милиционеров. Потом, конечно, был жуткий скандал – еще бы! Он мне привез антибиотик, и через два дня я встал, хотя мог бы загнуться. Володя меня спас.
Я думаю, что сейчас он бы остался тем, кем был тогда. Он сам это сказал: «Пусть впереди большие перемены – я это никогда не полюблю!» То есть как всякий порядочный человек, занимающийся искусством, он бы продолжал смотреть на то, что творится с людьми, а не восхвалять действия властей, какими бы те себя ни выставляли».

Юрий Любимов

[Вениамин Зорин]

ДЕ СИДІВ ЯНУКОВИЧ?



Історія для дорослих

[lehistogram]

" Несомненно, жестокость нацистов достигла небывалых масштабов. Но пусть это не мешает нам, оставшимся в живых, видеть суть дела. Невероятно жестокими были и китайцы во время «культурной революции» — говорят о десяти миллионах замученных. А в России, при Сталине, по некоторым данным, было осуждено и убито около двадцати миллионов. Невероятно жестокими были американцы, когда сбрасывали атомные бомбы на мирное население, уничтожая, главным образом, женщин и детей, или когда они поливали напалмом Вьетнам. Невероятно жестокими были и изгнания евреев из Испании в XV веке, и междоусобные войны в Африке. Вроде, так недавно было все это: события тридцатых годов, Освенцим, две мировые войны, а до сих пор не исчезла зараза антисемитизма, ксенофобии, расизма и милитаризма. Нет, признаюсь, человеческая глупость кажется мне необоримой. Что можно ей противопоставить? Только просвещение и развитие критического мышления, отказ от демонизации и от идеализации кого бы то ни было, постоянную готовность к пониманию и примирению, ответственное — с учетом интересов будущих поколений и сохранности природы — поведение. К какой бы человеческой группе мы ни принадлежали, с кем бы себя не отождествляли, все мы сидим в одной лодке, живем в одном хрупком мире, который мы не имеем права разрушать и который должны все вместе сохранять.
Дорогой Менахем, дорогая Шошана, мое еврейское сердце одинаково вздрагивает, когда в Песах звучит молитва: «Обрушь, Господи, гнев Твой на врагов наших!» и когда неонацисты скандируют: «Долой беженцев!» Горе нам, если Бог вздумает «обрушить» свой гнев — может быть, в виде отравляющих газов или атомных бомб — куда бы то ни было, и горе нам, если мы не будем готовы помочь нуждающимся. Ибо тогда сами скоро окажемся в таком же положении.
Отчего столь многим невдомек, что войны и месть ведут лишь к эскалации зла и хаосу, что они не решают ни одной проблемы и не ведут к примирению? (Этим я не хочу сказать, что никогда не надо защищаться.) Но прежде, чем требовать чего-то от других, я должен быть готов сделать это сам. Я говорю о готовности отдавать, делиться, идти навстречу, прощать тех, кто образумился и раскаялся. Ибо я глубоко убежден, что сам ничем не лучше других и, если хочу содействовать добру, должен много работать над собой.

[Вениамин Зорин]

«Знаешь, за что я его бросила?»: Айседора Дункан сказала это тихо, почти между делом, глядя на бокал дешёвого розового вина в своих руках. Терраса маленького кафе в Ницце, жаркий вечер, запах раскалённого камня и жасмина. Лето 1927 года. Через два месяца она погибнет, но об этом пока не знает никто.
Мэри Дести, старая подруга, сидевшая рядом, осторожно поставила чашку на блюдце. За полтора года после гибели Есенина они обходили эту тему кругами, как обходят яму на знакомой дороге. Были вечера, когда Айседора пила слишком много и повторяла его строчки на ломаном русском, путая ударения. Были ночи, когда плечи её вздрагивали беззвучно. Но вот так, трезвым голосом, при ясном закатном свете начать этот разговор, она не решалась ни разу.
«Все думают: из-за водки. Из-за скандалов. Из-за того, что он швырял мои вещи в стену и рвал фотографии.»
По улице внизу проехал автомобиль. Пыль поднялась лёгким золотистым облачком и медленно осела на перила террасы.
Нет, Мэри. Я бросила его, потому что любила стихи больше, чем человека. А потом поняла страшное: без этого человека стихов бы не было вовсе.»
Чтобы понять, что стояло за этим признанием, нужно вернуться на шесть лет назад. В промёрзшую, голодную, отчаянно живую Москву двадцать первого года.
Москва в октябре 1921 года была городом, который одновременно умирал и рождался. На Тверской ещё стояли следы баррикад, в подворотнях торговали самогоном и папиросами поштучно, а в бывших дворянских особняках открывали пролетарские клубы и танцевальные студии.
В одну из таких студий, а точнее в мастерскую художника Георгия Якулова на Большой Садовой, Айседора попала вечером третьего октября. Ей было сорок четыре года.
За плечами лежали двадцать лет мировой славы, гибель двоих маленьких детей, утонувших в парижской Сене вместе с автомобилем, несколько выжженных дотла романов и свежее приглашение наркома Луначарского: приехать в Советскую Россию строить школу свободного танца.
В мастерской пахло скипидаром, масляной краской и махорочным дымом. На стенах висели эскизы театральных декораций, яркие, угловатые, похожие на осколки разбитого витража. Кто-то наигрывал на расстроенном рояле что-то отдалённо похожее на вальс.
Было тесно, шумно, и от табачной мглы щипало глаза. А потом вошёл он. Двадцать шесть лет. Золотые кудри, скуластое лицо, голубые глаза с рязанским, чуть насмешливым прищуром. Одет бедно: потёртый пиджак, рубашка не первой свежести. Но двигался так, словно вся мастерская принадлежала ему одному. Словно этот вечер был устроен ради его появления.
Сергей Есенин. Он начал читать стихи. Айседора не понимала ни слова по-русски, и ей не нужно было. Она слышала музыку. Ритм, идущий не от головы, а от земли, от чего-то древнего и неприрученного. Голос его то взлетал до крика, то падал до шёпота, а пальцы сжимали воздух, будто он лепил из него что-то хрупкое и обречённое.
обречённое.
«Ангел», шепнула она по-английски, обращаясь к стоявшему рядом знакомому. Есенин не знал этого слова. Но посмотрел на неё через головы двадцати человек, и взгляд его задержался. Потом, в десятках мемуаров, эту встречу опишут по-разному. Каждый свидетель добавит своё. Но Мэри Дести, шесть лет спустя, на террасе в Ницце, услышала ту версию, которая единственная имела значение.
«Я увидела его и поняла: передо мной человек, который горит. По-настоящему. Не как я на сцене, не как актёр, играющий страсть. Он горел, как горит сухая трава, как вспыхивает бумага от спички. Мне нужно было отойти. Вместо этого я протянула руки к огню.»
Первые их недели были странными, как сон, в котором понимаешь чужой язык, хотя наяву его не знаешь. Есенин стал приходить к ней на Пречистенку, в бывший купеческий особняк, который советская власть отдала под школу танца. Комнаты были огромные, с лепниной на потолках и облупившейся позолотой. Батареи едва грели. Айседора куталась в шали и танцевала для него одного, босиком по ледяному паркету. Он не аплодировал. Сидел на полу, подтянув колени к груди, и тихо произносил что-то по-русски. Она не разбирала слов, но чувствовала интонацию: нежность, тревогу, удивление.
Барьер в языках, который позже все будут вспоминать как забавный анекдот, на деле оказался ледяной стеной. Сквозь неё видно, но коснуться невозможно. Она говорила ему по-английски длинные, горячие фразы о любви и искусстве. Он слышал интонацию, не смысл. Отвечал по-русски: путано, нежно, иногда зло, и она тоже улавливала лишь мелодию, а не слова. Их переводчиками становились случайные люди: поэт Мариенгоф, секретарь Шнейдер, знакомые, зашедшие на чай. Вы можете себе предствить: ваше признание в любви проходит через третьего человека, который переводит, сглаживает, додумывает от себя. Ваша ссора звучит чужим голосом. Каково это? Как кричать через толстое стекло.
Но кое-что между ними не нуждалось в посредниках. Мариенгоф вспоминал один ноябрьский вечер на Пречистенке. Айседора танцевала в полутёмной зале, а Есенин сидел в углу и писал. Карандаш царапал бумагу. Босые ноги шлёпали по паркету. Эти два звука, каждый по-своему ритмичный, сплетались в странную, ни на что не похожую мелодию. Есенин поднял голову и сказал: «Изадора, ты моя.» Это были первые русские слова, смысл которых она поняла без перевода. А позже, провожая его до трамвая, Мариенгоф услышал другое: «Она старая. Но когда танцует, у неё лицо ребёнка. Я такого не видел.» Мариенгоф запомнил и записал. Слова сохранились.
Второго мая 1922 года они расписались в загсе Хамовнического района. Церемония заняла десять минут. Айседора пришла в простом сером платье. Есенин надел костюм, одолженный у приятеля. Рукава были ему чуть коротки, и он то и дело одёргивал манжеты. Она взяла его фамилию: Дункан-Есенина. Он тоже взял её: Есенин-Дункан. Обменялись именами, но так и не научились обмениваться словами тогда, когда это нужнее всего.
Свадьба понадобилась не для чувств. Для документов. Айседора планировала гастроли по Европе и Америке, и без штампа в паспорте Есенина бы не выпустили из страны. Советская бюрократия требовала бумажку. Любовь бумажек не требовала, но без них не могла пересечь границу. Первой остановкой стал Берлин. Потом Париж. И вот тут началось то, чего ни один из них не предвидел. Айседора Дункан приехала в Европу легендой. Женщина, перевернувшая мировой танец. Подруга Родена, бывшая возлюбленная миллионера Зингера. В каждом городе её встречали журналисты и поклонники, а рядом стоял молодой русский мужчина, которого представляли одинаково: «муж госпожи Дункан». Не «поэт». Не «великий русский лирик». Муж.
Есенин замечал всё. Каждый взгляд, каждое обращение «мсье Дункан», каждую газетную статью, где его фамилию набирали мелким шрифтом под её громким именем. Всё это ложилось в копилку тихой, нарастающей ярости, которая рано или поздно должна была взорваться. Из Парижа Мариенгоф получил письмо. Несколько строк, написанных размашистым почерком: «Толя, здесь меня не существует. Я тень красивой старухи. Мои стихи никому не нужны, потому что здесь не понимают по-русски. Я задыхаюсь.»
Слово «старуха» было жестоким. Ей сорок пять, ему двадцать семь. Разницу в возрасте, которую оба упорно не замечали, замечали все вокруг. И каждое чужое замечание ложилось между ними новым камнем в кладку невидимой стены. Айседора старалась. Она учила русские слова, записывая их в маленький блокнот крупными латинскими буквами. «Любовь». «Стихи». «Хлеб». «Не пей». Этот блокнот позже нашли среди её вещей. Самой затёртой записью оказалось «НЕ ПЕЙ», переписанное семь раз, много раз крупнее, будто она надеялась, что размер букв усилит их действие. Она пыталась стать для него всем: матерью, женой, музой, импресарио. Устраивала контакты, планировала вечера поэзии, покупала дорогие костюмы. Но Есенин не хотел, чтобы его спасали. Он хотел быть равным. А рядом с Дункан это было невозможно: два пожара в одном доме не оставляют воздуха. В октябре 1922 года они отплыли в Америку. Айседоре нужны были деньги: школа танца в Москве пожирала средства, и она рассчитывала заработать серией концертов.
Есенин ехал формально как муж. По сути как человек, вырванный из почвы с корнем. Нью-Йорк обрушился на них ледяным ветром с Гудзона и стаей журналистов у трапа. Репортёры сыпали вопросами по-английски, фотографы щёлкали затворами, и Есенин стоял чуть позади Айседоры с улыбкой, которую она уже научилась бояться.
Это была улыбка человека, который ощущает себя предметом мебели. В Америке он потерялся окончательно. Без языка. Без друзей. Без возможности прочесть свои стихи кому-то, кто их поймёт. Он превратился в красивую тень великой женщины, которая на сцене становилась богиней, а за ней утирала пот со лба и считала доллары.
Пить он стал мрачно и бесконтрольно. Не так, как пьют поэты в романтических легендах: с размахом, с гитарой, с надрывом. Тихо. Сидя в номере, уставившись в окно на чужой город, где ни одна вывеска не написана кириллицей. Пустые бутылки из-под виски выстраивались на подоконнике, как фигурки проигранной партии.
Потом тишина взрывалась. Разбитое зеркало в бостонской гостинице. Перевёрнутый стол в чикагском ресторане. Крик среди ночи, от которого вздрагивали постояльцы за тремя стенами. Айседора спускалась к портье в халате, извинялась, платила за ущерб. Портье смотрели на неё с жалостью, которая хуже открытого презрения. Но один эпизод врезался в память острее остальных.
Январь 1923 года, Индианаполис. После очередного скандала Есенин заперся в ванной комнате. Айседора села на край кровати и слушала. За дверью лилась вода. Потом стихла. Тишина. Минута. Две. Пять. Она подошла к двери и позвала его.
Тихо, потом громче. Ничего. Ладони стали мокрыми. Она забарабанила кулаками. Ничего. Когда дверь вышибли, вызванный коридорный шагнул в сторону, и Айседора увидела: Есенин сидит на кафельном полу, целый и невредимый, и быстро царапает карандашом по обрывку бумаги, упираясь в колено. «Стихи», сказал он, не поднимая головы.
Она стояла в дверном проёме, вся дрожа, с мокрым от страха лицом, а он писал. На полу ванной комнаты чужого отеля в городе, название которого не мог выговорить. Из крана капала вода. Капли попадали ему на ботинок. Он не замечал. В ту минуту она поняла нечто простое и безжалостное. Его поэзия существовала не благодаря ей. И не вопреки.
Она жила параллельно, как второй организм внутри первого. Стихам не нужна была ни Айседора Дункан, ни её школы, ни её мировая слава. Им нужен был кафельный пол, капающий кран и одиночество. Можно ли спасти огонь от его собственного жара? Весной 1923 года они вернулись через Европу в Россию. Но Москва, которую нашёл Есенин, была уже другой. Или он стал другим. Скорее, и то, и другое.
Пока он колесил с Дункан по заграницам, выросло другое поколение. Маяковский гремел. Пастернак набирал силу тихо и неостановимо. Молодые конструктивисты открыто посмеивались над «деревенским Орфеем», который вместо революционных строф катался по парижским кабаре с американской танцовщицей. Это жгло его куда сильнее любой семейной ссоры.
Есенин стал исчезать из дома на Пречистенке на дни, иногда на недели. Возвращался с запахом чужого табака и дешёвого одеколона, с чернильными пятнами на костяшках рук. Молча раздевался. Молча ложился. Утром уходил, не выпив чаю.
А Айседора ждала. Она, которая всю жизнь уходила первой, из любого романа, из любого города, теперь сидела в гостиной, кутаясь в шаль, и смотрела на входную дверь, как деревенская жена. Её секретарь Илья Шнейдер запомнил один вечер в ноябре 1923 года. Вошёл в комнату и увидел Айседору над остывшим чаем. Она подняла глаза, и в них стояла такая глубокая, ровная усталость, что он невольно остановился на пороге.
«Илья, скажите правду. Мои танцы красивы?»
Он растерялся. «Конечно, Айседора.»
«А его стихи?»
«Они прекрасны.»
Она кивнула медленно, будто получив подтверждение чему-то, что давно знала, но боялась произнести вслух. «Вот в этом вся беда. Два огня в одном доме. Один точно уж гаснет.»
К весне двадцать четвёртого стало ясно: вместе они больше жить не смогут. Но слово «разлука» не произнёс никто. Его произнесла реальность: Айседора получила контракт на гастроли, и оба понимали, что он не поедет. Не потому что не хочет.
Потому что уже не может. Последняя их встреча в Москве была пугающе тихой. Так запомнил Шнейдер. Никаких разбитых ваз. Никакого крика. Двое людей в большой комнате, где уже сняли часть занавесок. Голые карнизы торчали, как обнажённые рёбра. Она складывала вещи в чемодан. Он стоял у окна и курил, выпуская дым в форточку. Октябрьский ветер тащил дым обратно в комнату.
«Изадора.»
Так он произносил её имя. По-русски, с ударением на третьем слоге. Ей всегда нравилось, как это звучит. Она обернулась. Он хотел что-то сказать. Губы двигались, перебирая слова, как перебирают монеты в кармане. Но нужное не нашлось. Он коротко махнул рукой и повернулся обратно к окну. Щёлкнул замок чемодана. Много позже, на террасе в Ницце, Мэри услышит об этой минуте.
«Знаешь, что было самым страшным? Не водка. Не разбитая посуда. Не его крики на языке, которого я не понимала. Самым страшным было то последнее молчание. Он молчал не потому, что ему нечего сказать.
Он молчал, потому что нужные слова предназначались не мне. Они принадлежали его стихам. Его берёзам, полям, кабакам, его России. Мне в этом мире места не было. Я была гостьей. Любимой, желанной, но гостьей. А гости рано или поздно уезжают.»
Она покинула Москву осенью 1924 года. Формально брак не расторгли. В документах она до конца жизни значилась как Дункан-Есенина. Но расстояние между ними давно перестало быть географическим. Она жила в мире движения, тела и пластики. Он жил в мире слова, где каждый слог весил, как камень на речном дне.
Эти миры столкнулись, обожгли друг друга и разлетелись в стороны, оставив ожоги, которые не заживут ни у него, ни у неё. Двадцать восьмого декабря 1925 года Сергея Есенина нашли мёртвым в ленинградской гостинице «Англетер». Ему было тридцать. Накануне он написал последнее стихотворение. По одной из версий, написал кровью: чернил в номере не оказалось.
Айседора узнала из газеты. Не из телеграммы, не из телефонного звонка. Из заголовка парижского утреннего листка, где его фамилию напечатали с ошибкой: «Essenine».
Мэри была рядом. Она потом описала этот момент с мучительной точностью, как описывают катастрофы: в замедленном, ненормально чётком времени. Айседора сидела за завтраком. Круассан, кофе, газета. Развернула страницу, и взгляд зацепился за фамилию, даже написанную неправильно. Губы шевельнулись, складывая буквы. Потом пальцы, ещё сильные, длинные пальцы танцовщицы, медленно сжались. Газета захрустела в кулаке.
Она не закричала. Не заплакала. Встала, аккуратно отодвинув стул, и ушла к себе в комнату. Закрыла дверь. Мэри стояла в коридоре и слушала тишину по ту сторону, и эта тишина была страшнее любого рыдания. Через два часа дверь открылась. Глаза у Айседоры были сухие, воспалённые, красные, будто она долго смотрела на яркий огонь, не моргая.
«Я знала, Мэри. С первого дня. Его стихи были одной длинной предсмертной запиской, растянутой на десять лет.»


(продолжение следует)

[Вениамин Зорин]

(окончание)


В тот же день она отправила телеграмму в Москву: «Гибель Есенина потрясла меня. Он был гений. Протестую против легкомысленных комментариев по поводу его смерти.» Каждое слово подбиралось выверенно и долго, как подбирают ноты в реквиеме. Оставшиеся полтора года Айседора прожила в нищете, которая день ото дня становилась гуще. Школа в Москве работала без неё. Гонорары за концерты таяли. Деньги, когда-то заработанные в Америке, кончились давно. Она перебивалась по дешёвым отелям юга Франции, занимала у друзей, расплачивалась обещаниями, которым не суждено было сбыться.
Но Есенин не уходил из её повседневности. Она вспоминала его за обедом, посреди разговора, без связи с темой. Как он запрокидывал голову, когда смеялся. Как стучал пальцем по столу в ритм строчки. Как пах его пиджак, тот самый, потёртый, в котором она увидела его впервые в мастерской Якулова. Воспоминания приходили внезапно, как приступы. Она замирала на полуслове, глядя в одну точку, пока Мэри не касалась её локтя. Однажды на пляже в Ницце Айседора увидела молодого мужчину с золотистыми волосами. Загорелого, с развёрнутыми плечами. Он стоял по колено в воде и смеялся чему-то, что шепнула ему спутница.
Лицо Айседоры изменилось так резко, что Мэри схватила её за руку.
«Это не он», сказала Мэри тихо.
«Я знаю.» Голос Айседоры был ровным. «Но на секунду, на одну короткую секунду, мир опять имел смысл.»
Она носила с собой тонкую тетрадку в потёртом переплёте. Внутри, корявой кириллицей, с ошибками и пропущенными буквами, были переписаны несколько его стихотворений. Прочитать их правильно она не могла. Но помнила, как они звучали в его голосе, там, в московской мастерской, когда она ещё не знала ни слова по-русски, а уже чувствовала каждую ноту. Иногда, оставшись одна, она шептала эти строчки. Превращала русские слова в свой личный, непереводимый, никому больше не доступный язык. В тот вечер на террасе, летом 1927 года, Айседора говорила долго. Солнце ушло за крыши, и официант зажёг свечу на их столике. Пламя покачивалось от лёгкого морского ветра. Тени на лице Айседоры двигались, делая её то старше, то моложе, будто время не могло решить, какой она была на самом деле.
«Все говорят: я бросила Есенина, потому что устала. Устала от запоев, от скандалов, от оскорблений на языке, которого я не понимала. Это правда, Мэри. Всё это было. Но разве я не знала, за кого выхожу? Знала с первой секунды. Увидела огонь и всё равно шагнула в него.»
Она сделала глоток вина. На белой скатерти осталось розовое пятно, круглое, как печать.
«Я бросила его, потому что поняла одну вещь. Простую и непоправимую. Моя любовь убивала в нём то единственное, за что я его полюбила.»
Свеча потрескивала. Мэри молчала.
«Рядом со мной он переставал быть поэтом. Становился мужем. Скандалистом. Пьяницей с красивым лицом, которого таскают по европейским гостиным, как комнатную собачку. А стихи, Мэри, его стихи рождались не из счастья. Они рождались из тоски. Из русской глины, из берёзовой рощи, из запаха прелого сена и самогона, из кабацкого дыма. Из всего того, от чего я так старательно его увозила.»
Она провела пальцем по ободку бокала. Стекло отозвалось тонким, дрожащим звуком, похожим на далёкий колокольчик.
«Я увезла его из России, думая, что дарю ему мир. А на деле оторвала от корней. Он сох у меня на глазах, Мэри. Как срезанный цветок в вазе. Ещё красивый, но уже не живой. Он пил, потому что не мог писать. Не мог писать, потому что мой мир заглушал его голос. Мои сцены, мои зрители, мои языки, мои друзья. Всё моё. А ему нужно было только своё.»
Долгая пауза. Пламя свечи качнулось и выпрямилось.
«И тогда я сделала единственное, что могла. Ушла. Не потому что разлюбила. Потому что поняла: если останусь, доломаю то, что от него ещё осталось. Его русскую душу. Его голос. Его слова. Я решила: без меня он вернётся. К стихам, к земле, к себе самому. Я думала, моя жертва спасёт его.»
Она подняла глаза на подругу. И в них было что-то такое, от чего у Мэри спёрло дыхание.
«Не спасла.»
Два слова упали на скатерть, как два камня. В них уместилось всё: петля в гостинице «Англетер», последнее стихотворение, написанное без чернил, и полтора года вины, с которой Айседора ложилась и просыпалась каждое утро.
«Я ушла, чтобы он жил. А он умер. И я никогда не узнаю, было бы иначе, останься я рядом. Может, было бы то же самое. Может, нет. Никогда не узнаю. Вот это, Мэри, хуже всего.»
Она допила вино. Бокал со щербинкой мягко стукнул о стол.
Мэри молчала. Нечего было ответить. И, может быть, вот поэтому Айседора улыбнулась ей: тихо, благодарно, впервые за весь вечер.
Через два месяца спустя после разговора, четырнадцатого сентября 1927 года, Айседора Дункан села в открытый автомобиль «Амилькар» на Английской набережной в Ницце. На шее у неё был длинный красный шарф, расписанный вручную. Конец шарфа свисал за спину, почти касаясь мостовой.
Она обернулась к друзьям, стоявшим на тротуаре, и крикнула по-французски свою последнюю фразу: «Прощайте, друзья мои! Я иду к славе!» Автомобиль тронулся. Шарф попал в ось заднего колеса, обмотался вокруг спицы и затянулся на горле. Смерть наступила мгновенно. Ей было пятьдесят. Не пятьдесят семь, как потом напишут в путаных пересказах, ошибаясь в датах. Всего пятьдесят.
Среди вещей нашли немного. Несколько поношенных платьев. Стопку долговых расписок. Неоконченную рукопись мемуаров, которую она так и не успела довести до главы о Есенине. И тонкую тетрадку в выцветшем переплёте, перевязанную лентой. Лента когда-то, вероятно, была голубой. Внутри, кривым почерком, с ошибками и пропущенными буквами, были переписаны его стихи. Строчки, которых она не могла прочитать правильно, но которые знала наизусть голосом человека, умершего за полтора года до неё.
Мэри Дести, держа эту тетрадку в руках, позже напишет: «Айседора хранила его стихи так, как другие хранят засушенные цветы. С одной разницей: цветы теряют запах, а стихи Есенина, даже записанные её неловкой рукой, продолжали звучать.»
Тетрадка не сохранилась. Или сохранилась, но затерялась в чьих-то руках, в потоке десятилетий, в суете чужих жизней. Как и голос Айседоры на той террасе. Как и два слова, произнесённые тёплым вечером при свете оплывающей свечи. Не спасла.
Но, может быть, и не могла. Может быть, никто не мог. Есть люди, которых невозможно уберечь, потому что их гибель и их дар сделаны из одного вещества. И единственное, что остаётся тем, кто их любил, это потрёпанная тетрадка с чужими стихами, переписанными неверной рукой. И память о вечере, когда в холодной мастерской на Большой Садовой молодой человек с золотыми кудрями читал стихи, а женщина, давно потерявшая всё, прошептала одно-единственное слово: «Ангел.»
Она ошиблась. Он не был ангелом. Но стихи его были.


источник

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------



-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------



--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

[Вениамин Зорин]

Она не любила русский...

Она не любила русский язык до дрожи. Когда рядом кто-то говорил по-русски, ….физически плохо. Запах алкоголя, мужского пота, чеснока вызывал у неё панику и отвращение.
Никто не понимал почему. Для окружающих она была просто сдержанной, холодной немкой, женой канцлера. Никто не знал, что смертельно напуганная 12-летняя девочка жила внутри неё десятилетиями.
Год 1945. Германия проиграла войну, страна разваливалась, люди бежали повсюду. Среди бесконечных потоков беженцев маленькая Ханнелоре бежала вместе с матерью.
Они пытались сбежать от советских солдат, но однажды им не удалось. В полуразрушенном городе советские военные захватили 12-летнюю девочку. Её изнасиловали, а потом выбросили из окна.
Позже она скажет об этом: «Меня выбросили, как мешок с цементом.» У неё была травма позвоночника, боль осталась всю жизнь. Но это было не худшее.
После того дня она больше не чувствовала себя в безопасности. Русский язык навсегда стал для неё языком страха. Запахи — это запахи насилия. Пьяные мужчины были в ужасе.
И в то же время она молчала десятилетиями. Даже когда она была женой одного из самых влиятельных политиков Европы, канцлера Германии Гельмута Коля.
Она стояла рядом с ним на официальных церемониях, улыбалась на приёмах, ездила на государственные визиты. И всё это время она несла войну в себе.
Особенно тяжело ей стало с началом перестройки и активным сближением Германии с СССР. Горбачёвы, бесконечные встречи, совместные ужины, официальные поездки появились в её жизни.
Ей пришлось сидеть рядом с Михаилом Горбачёвым, слушать русский, улыбаться Раисе Горбачёв и вести светскую беседу. Для дипломатов это была политика. Для неё это было постоянное возвращение к самому ужасному дню в её жизни.
Все заметили, что между Ханнелоре и Раисой Горбачёв не было тепла, это не сработало. Хотя она легко нашла общий язык с другими первыми леди.
Никто не знал, что причина не в характере или политике. Просто Ханнелоре не могла переступить собственную память.
Во время одного из визитов её доставили на советское военное кладбище. Вокруг были могилы советских солдат, и она не могла избавиться от одной мысли: «А что если здесь лежат те, кто сделал это со мной?..
Представьте силу этого внутреннего ужаса. Встаньте с формальной улыбкой среди могил людей в форме, похожей на форму ваших насильников, и молчите. Всегда молчи, потому что ты жена канцлера, потому что ты должна быть достойной, сдержанной, правильной. Её воспитывали так — терпеть, а не жаловаться, не выносить боль на улицу. Она терпела, даже когда всё внутри рушилось.
В 1993 году она впервые попыталась покончить с собой. Она знала, что у неё смертельная аллергия на антибиотики, но всё равно попросила врача сделать ей укол.
Её спасли, но после этого у неё началась сильная аллергия на свет. Она почти перестала выходить днём, гуляла только ночью. Как человек, который больше не хочет видеть мир.
А затем последовали новые унижения — политический скандал вокруг мужа, публичные оскорбления, одиночество, депрессия.
Перед смертью она написала двадцать прощальных писем. Без ненависти, без упрёка, без обвинений, только прося понять её усталость.
5 июля 2001 года Ханнелоре Коль покончила с собой. И только после её смерти стало ясно: она не проиграла из-за депрессии. Она проиграла войну, которая для неё никогда не закончилась.

https://www.facebook.com/photo/?fbid=26782523031401552&set=gm.4411171462460751&id orvanity=1626801667564425

[Наташа К]

Беседа с историком и журналистом Максимом Кузахметовым.
Миф о Победе — великая ложь нашего времени. Что было на самом деле? Как СССР сначала участвовал в развязывании Второй мировой войны, а затем сумел прослыть её главным победителем. Подробно разбираем миф о Победе вместе с Максимом Кузахметовым.