Жизнь, как она есть (короткие рассказы).

[Вениамин Зорин]

Не слишком похоже на правду -
но очень хочется верить...
-----------------------------



— Батя, тут открытка пришла, с опозданием на полгода. Вас с мамкой на свадьбу приглашают. Рустам и Залина какие–то.
— Дай гляну, — отец раскрыл открытку, долго смотрел на приглашение, имена, подписи. Вернул
— не успели, так не успели.
— Так бать, это же в Дагестан вас приглашали, в Махачкалу! Кто это такие вообще? Тут видел, приписано: "перелёт и проживание за наш счёт". Бать, расскажи, а!
Отец поотнекивался. Потом недолго помолчал.
— Это сторона невесты приглашала.
— Ну?
— Ну... Это было в 85–м году, под новый год как раз. Тогда аномалия случилась — всю республику снегом засыпало. На улицу выйдешь — заборов не видно, только крыши торчат. По радио объявили ЧС, корм для скота на чабанских стоянках сбрасывали с вертолётов, чтобы падежа большого не было. Дороги расчищали военные, но и их усилий не хватало.
Я работал заведующим инфекционкой; помню, что поздравлять пациентов собирались. Стою у зеркала, креплю ватную бороду, медсестры и санитарки режут салаты. Вдруг за окном с надрывным рокотом и снежным скрипом остановился КРАЗ. Ну, знаешь, грузовик здоровенный такой...
— Да знаю, конечно.
— Ну вот, мы в окно выглянули, оттуда к нам вышли двое. Через пару минут пришли ко мне в кабинет. Молодая дагестанская семья, жили и работали на чабанской стоянке, километрах в пятидесяти от райцентра. Стоят у двери, переминаются, уставшие, серые от дороги. Я их приглашаю присесть, стоят.
Начинает говорить муж: — Валера, — говорит, — дочка умерла. Полгода всего дочке, понос был — две недели, неделю назад дышать перестала. Всё. Нам справка о смерти нужна, на святую землю повезём, хоронить будем.
Тут я заметил, что в руках он держит небольшой чемодан. Жёлтый. Ставит его на стол, раскрывает, а там грудничок лежит. Синяя вся девочка.
— Что же вы, — ругаться начинаю, — терпели до последнего? Почему сразу не привезли?
— Хотели, Валера! Не могли прорваться через снег. Вот большую машину нашли, приехали.
Отец осёкся, помолчал. Достал бланк, начал вносить записи, автоматически прослушивая тело ребёнка фонендоскопом.
— Я, — батя говорит, — не надеялся ни на что тогда. Это процедура необходимая, их вообще много. Но тут слышу — шум. Не стук сердца, как все привыкли, а шум.
"Всем тихо!" — крикнул, приложил мембрану плотнее. Через две минуты в фонендоскопе снова неясное "шууууух".
— Как сейчас помню, — батя рассказывает, — сбрасываю со стола всё, что было, чемодан этот тоже, ребенка укладываю, ору главной медсестре, та — бегом за реанимационным набором. Через минуту вгоняем в подключичку лошадиную дозу лекарства с одновременным массажем сердца. Там много всего, ты не поймёшь. Ребёнок начал на глазах розоветь, а потом вдруг как закричит... Громко так, на всё отделение...
Я ошалело смотрю по сторонам — мама её без сознания по стене сползает. Папа бледный стоит, за стол держится. Элисту вызываю, санавиацию. Девчонку вертолётом увезли, вместе с родителями. Да ты помнишь, наверное. Они часто к нам потом приезжали, постоянно гостинцы везли.
— Дядя Рамазан? — говорю.
— Да! Рамазан, точно. Ну вот. Эта Залина — дочь его и есть. Ты смотри, помнят...

https://www.facebook.com/whoiswho.media/posts/pfbid02CiiksRw7pB1v9ksRTy1ybDvcHTrRCgmtsY95SccJbQc T6oE9RSytaSjMns9ut5il

[Вениамин Зорин]

КР0BЬ 3А КР0BЬ |
Легенды уголовного розыска


ДЕТЕКТИВ ТВ

[Вениамин Зорин]

ПРОФЕССИОНАЛ

— Папа! Честное слово! Я целился в Виталика! — орал я, уворачиваясь от ремня.
— Ты знаешь, каторжник, сколько стоит такое стекло?! — гремел отец. — Я тебя продам, чтобы заплатить за такое стекло!
— Продайте его мне, — сказал отцу парикмахер, которому я разбил витрину. — Мне как раз нужен помощник.
Парикмахерская была в подвальчике нашего дома. С незапамятных времен красовалась над ней вывеска «Художественная стрижка и бритьё», аккуратно обновляемая с началом весны.
Там стриглись старшие и младшие поколения ближайших четырёх кварталов. Там узнавались новости парижской моды и дома напротив. Там всегда вкусно пахло одеколонами и шампунями.
Парикмахер Иван Иванович жил в нашем доме этажом выше. Он носил сверкающие туфли, коллекционировал бабочек и всех женщин называл мадам, независимо от возраста.
— Меня зовут Ив.Ив. — сказал Иван Иванович, вручая мне щётку и совок. — Тебя буду звать шкет. Я стригу, ты убираешь. Полей фикусы, закипяти чайник и замри пока в углу.

***
Первая клиентка не заставила себя ждать. Нервная растрепанная женщина бросилась в кресло, придирчиво изучила себя в зеркале и мстительно бросила:
— Стригите!
— Как? — невозмутимо спросил Ив.Ив.
— Коротко! Налысо! Чтоб ему пусто было!
— Даме чаю, — прошептал мне Ив. Ив. и принялся осторожно расчёсывать спутанные каштановые пряди.
— Вы знаете, мадам, у меня есть племянник, — сверкая расческой мурлыкал Ив. Ив., — так вот он...
Я принёс чай. Клиентка хихикала.
— Вечно вы меня смешите, Иван Иванович!
— Мадам, работа такая, — развёл руками Ив.Ив.
Так он её и не постриг ни коротко, ни налысо. Вымыл голову, накрутил, высушил, причесал, залакировал, и все время что-то лукаво шептал ей на ушко.
— Она же просила коротко, — озадаченно спросил я, когда, тряхнув густой гривой аккуратно закрученных локонов, клиентка скрылась за дверью.
— Что ты понимаешь, — отмахнулся Ив.Ив. — Она ко мне приходит каждый раз, как муж идёт налево. Я из неё делаю Афродиту и муж тут же возвращается. Но! — поднял палец Ив. Ив. — Женщине надо выговориться. Поплакать. Пригрозить: «Налысо! Чтоб ему пусто было!».

***
Потом зашёл известный в нашем дворе музыкант. Он яростно размахивал руками, рассказывая как бы он дирижировал оркестром в городском саду, пока Ив.Ив не запеленал его парикмахерским фартучком и занялся его редеющей шевелюрой. В тайне от всех музыкант... но это в тайне. Скажу вам только, что таких чёрных волос в природе не бывает.
— Вот вы человек искусства и я человек искусства, — пощелкивая ножницами, говорил Ив.Ив. — Причёска, если хотите это целая симфония. Каждая прядь, как нота, должна быть на своём месте.
— Как можно сравнивать! — раздражённо вскричал музыкант и Ив.Ив. быстро закрыл ему лицо горячим полотенцем.
— Компресс, — похлопывая клиента по щекам, продолжал вещать Ив. Ив. — Это...
Расстались они вполне довольные друг другом.
— Надо улавливать, — помахивая ножницами, вещал Ив.Ив., — надо улавливать, чего хочет клиент. Он ведь словами этого не выразит. Ему для этого слов просто не хватит.

***
В этот момент зашел мрачный молодой человек.
— Стричься тут? — подозрительно оглядывая помещение, спросил он.
— Вы хотите понравиться девушке? — вкрадчиво спросил Ив.Ив.
Мрачный молодой человек покраснел.
— Шкет, выйди, — кивнул мне Ив.Ив. — Купи себе газировки.
Я украдкой покурил в подъезде рядом. Вскоре мимо прошел наш клиент. Кажется, Ив.Ив. его так и не постриг, зато молодой человек начал улыбаться...

***
...— Птица, — ласково сказал Ив.Ив. невзрачной девушке и сверкнул ножницами. — Прелесть моя, хотите что-нибудь лёгкое и весеннее?
Девушка зашла просто подравнять волосы. Ив.Ив. постриг её и раскрасил синими, жёлтыми, зелёными и оранжевыми перышками. Девушка осмотрела себя со всех сторон, лукаво свистнула и упорхнула.
Я уже ничему не удивлялся.
— Вот видишь, шкет. Парикмахер — это тебе не дворник. Подметай быстренько.

***
Вошла элегантная женщина средних лет, пахнущая дорого и сладко.
— Хочу коротко, — капризно сказала женщина.
— Все хотят коротко, — ответствовал Ив. Ив., усаживая клиентку.
— Волосы, мадам, это мех. Мужчины — охотники. Чем длиннее мех, тем он дороже.
— Вы уверены? — подозрительно спросила женщина.
— Мадам! — прижал ножницы к сердцу Ив. Ив. — Если бы не мои 250, я бы...
— Лжец, — зарделась клиентка. Ив.Ив. сделал ей завивку.
— Все хотят коротко, — возмущался Ив.Ив., жуя бутерброд.
— Новое время, новая мода. Мода проходит, красота остается. Сейчас все спешат, суетятся. Куда спешат?

***
Появилась мама с дочкой.
— Вот вы заплетали, — кричала она, спускаясь к нам по лестнице, — Вы и расплетайте!
На голове девочки весело торчали во все стороны штук сто косичек.
— Мадам, — целуя ей руку, начал Ив.Ив. — Я хотел облегчить вам жизнь. Теперь ребенка не надо будет причесывать, по крайней мере, две недели. Мадам, у вас пятеро детей, зачем вам нервы?
Девочка скорчила мне рожицу.
— А что скажет муж? — продолжала женщина. — Он завтра вернётся из командировки.
— А вы наденьте ребёнку панамку, — посоветовал Ив.Ив. — Под панамкой ничего не будет видно. Мадам, а не пора ли нам подкраситься? К приезду мужа, а?
Женщина махнула рукой и села в кресло.
— Мне ещё надо на базар. Он хочет, чтобы я к его приезду делала фаршированную рыбу! Как будто он возвращается из ссылки в Сибирь, а не из Херсона! Он ездит каждую неделю, и я каждую неделю готовлю эту рыбу. Ася, не трогай фикус! Господи, что за ребёнок.
— Вы знаете, мадам, мой племянник...
— Он тоже любит фаршированную рыбу?!
— Нет, но её люблю я.
— Я принесу вам кусочек.
Ив.Ив. стриг Асину маму, Ася стригла фикус, я подметал...

***
...— Ох, ну и денек, — вздохнул Ив.Ив., взглянув на часы. — Закрываемся.
Я уже хотел запереть дверь, когда в нее ворвался запыхавшийся мужчина при галстуке, с пухлым портфелем под мышкой.
— Доктор! — крикнул он.
— Я не доктор, — строго сказал Ив.Ив.
— Все равно, — мужчина снял шляпу. — Мне сказали, что вы творите чудеса. Я вас умоляю, сделайте что-нибудь!
Ив.Ив. осмотрел его голову, вздохнул и полез в шкафчик. Позвенев там стеклом, он извлёк на свет большой тёмный флакон.
— Вот. Втирайте это каждый вечер.
— И помогает?! — с надеждой воскликнул клиент.
— Как вам сказать, — помедлил Ив.Ив. — Нет. Но замечательно успокаивает.
Ив.Ив. и клиент посмотрели друг на друга и обречённо вздохнули.
Они оба были абсолютно лысые...


из группы Счастливые Перемены
© Елена Савранская

[Вениамин Зорин]

https://www.facebook.com/whoiswho.media/posts/pfbid0aPAw6gcPhWKzhdGFb8CQ3gEyqGskym6EQBQUcPT4a2rM Am28BDpNpoZkmgTnjYkrl

https://terrao.livejournal.com/10131526.html


Конец 1980-х годов.
Глухая деревня на Дальнем Востоке.
Воспоминания учителя:

Меня уговорили на год взять классное руководство в восьмом классе. Двадцать пять лет назад дети учились десять лет. После восьмого из школ уходили те, кого не имело смысла учить дальше. Этот класс состоял из них почти целиком. Две трети учеников в лучшем случае попадут в ПТУ. В худшем — сразу на грязную работу и в вечерние школы. Мой класс сложный, дети неуправляемы, в сентябре от них отказался очередной классный руководитель. Директриса говорит, что, может быть, у меня получится с ними договориться. Всего один год. Если за год я их не брошу, в следующем сентябре мне дадут первый класс.

Мне двадцать три. Старшему из моих учеников, Ивану, шестнадцать. Два года в шестом классе, в перспективе — второй год в восьмом. Когда я первый раз вхожу в их класс, он встречает меня взглядом исподлобья. Дальний угол класса, задняя парта, широкоплечий большеголовый парень в грязной одежде со сбитыми руками и ледяными глазами. Я его боюсь.

Я боюсь их всех. Они опасаются Ивана. В прошлом году он в кровь избил одноклассника, выматерившего его мать. Они грубы, хамоваты, озлоблены, их не интересуют уроки. Они сожрали четверых классных руководителей, плевать хотели на записи в дневниках и вызовы родителей в школу. У половины класса родители не просыхают от самогона. «Никогда не повышай голос на детей. Если будешь уверена в том, что они тебе подчинятся, они обязательно подчинятся», — я держусь за слова старой учительницы и вхожу в класс как в клетку с тиграми, боясь сомневаться в том, что они подчинятся. Мои тигры грубят и пререкаются. Иван молча сидит на задней парте, опустив глаза в стол. Если ему что-то не нравится, тяжелый волчий взгляд останавливает неосторожного одноклассника.

Районо втемяшилось повысить воспитательную составляющую работы. Родители больше не отвечают за воспитание детей, это обязанность классного руководителя. Мы должны регулярно посещать семьи в воспитательных целях. У меня бездна поводов для визитов к их родителям — половину класса можно оставлять не на второй год, а на пожизненное обучение. Я иду проповедовать важность образования. В первой же семье натыкаюсь на недоумение. Зачем? В леспромхозе работяги получают больше, чем учителя. Я смотрю на пропитое лицо отца семейства, ободранные обои и не знаю, что сказать. Проповеди о высоком с хрустальным звоном рассыпаются в пыль. Действительно, зачем? Они живут так, как привыкли жить. Им не нужно другой жизни.

Дома моих учеников раскиданы на двенадцать километров. Общественного транспорта нет. Я таскаюсь по семьям. Визитам никто не рад — учитель в доме к жалобам и порке. Для того, чтобы рассказать о хорошем, по домам не ходят. Я хожу в один дом за другим. Прогнивший пол. Пьяный отец. Пьяная мать. Сыну стыдно, что мать пьяна. Грязные затхлые комнаты. Немытая посуда. Моим ученикам неловко, они хотели бы, чтобы я не видела их жизни. Я тоже хотела бы их не видеть. Меня накрывает тоска и безысходность. Через пятьдесят лет правнуки бывших заключенных и их охранников забудут причину генетической ненависти, но будут все так же подпирать падающие заборы слегами и жить в грязных, убогих домах. Никому отсюда не вырваться, даже если захотят. И они не хотят. Круг замкнулся.

Иван смотрит на меня исподлобья. Вокруг него на кровати среди грязных одеял и подушек сидят братья и сестры. Постельного белья нет и, судя по одеялам, никогда не было. Дети держатся в стороне от родителей и жмутся к Ивану. Шестеро. Иван старший. Я не могу сказать его родителям ничего хорошего — у него сплошные двойки, ему никогда не нагнать школьную программу. Вызывать его к доске без толку — он выйдет и будет мучительно молчать, глядя на носки старых ботинок. Англичанка его ненавидит. Зачем что-то говорить? Не имеет смысла. Как только я расскажу, как у Ивана все плохо, начнется мордобой. Отец пьян и агрессивен. Я говорю, что Иван молодец и очень старается. Все равно ничего не изменить, пусть хотя бы этого шестнадцатилетнего угрюмого викинга со светлыми кудрями не будут бить при мне. Мать вспыхивает радостью:
«Он же добрый у меня. Никто не верит, а он добрый. Он знаете, как за братьями-сестрами смотрит! Он и по хозяйству, и в тайгу сходить… Все говорят — учится плохо, а когда ему учиться-то? Вы садитесь, садитесь, я вам чаю налью», — она смахивает темной тряпкой крошки с табурета и кидается ставить грязный чайник на огонь.

Этот озлобленный молчаливый переросток может быть добрым? Я ссылаюсь на то, что вечереет, прощаюсь и выхожу на улицу. До моего дома двенадцать километров. Начало зимы. Темнеет рано, нужно дойти до темна.

— Светлана Юрьевна, Светлана Юрьевна, подождите!
— Ванька бежит за мной по улице.
— Как же вы одна-то? Темнеет же! Далеко же! (Матерь божья, заговорил. Я не помню, когда последний раз слышала его голос.)
— Вань, иди домой, попутку поймаю.
— А если не поймаете? Обидит кто?
«Обидит» и Дальний Восток вещи несовместимые. Здесь все всем помогают. Убить в бытовой ссоре могут. Обидеть подобранного зимой попутчика — нет. Довезут в сохранности, даже если не по пути. Ванька идет рядом со мной километров шесть, пока не случается попутка. Мы говорим всю дорогу. Без него было бы страшно — снег вдоль дороги размечен звериными следами. С ним мне страшно не меньше — перед глазами стоят мутные глаза его отца. Ледяные глаза Ивана не стали теплее. Я говорю, потому что при звуках собственного голоса мне не так страшно идти рядом с ним по сумеркам в тайге.

Наутро на уроке географии кто-то огрызается на мое замечание.
«Язык придержи, — негромкий спокойный голос с задней парты. Мы все, замолчав от неожиданности, поворачиваемся в сторону Ивана. Он обводит холодным, угрюмым взглядом всех и говорит в сторону, глядя мне в глаза. — Язык придержи, я сказал, с учителем разговариваешь. Кто не понял, во дворе объясню».

У меня больше нет проблем с дисциплиной. Молчаливый Иван — непререкаемый авторитет в классе. После конфликтов и двусторонних мытарств мы с моими учениками как-то неожиданно умудрились выстроить отношения. Главное быть честной и относиться к ним с уважением. Мне легче, чем другим учителям: я веду у них географию. С одной стороны, предмет никому не нужен, знание географии не проверяет районо, с другой стороны, нет запущенности знаний. Они могут не знать, где находится Китай, но это не мешает им узнавать новое. И я больше не вызываю Ивана к доске. Он делает задания письменно. Я старательно не вижу, как ему передают записки с ответами.

Два раза в неделю до начала уроков политинформация. Они не отличают индийцев от индейцев и Воркуту от Воронежа. От безнадежности я плюю на передовицы и политику партии и два раза в неделю по утрам пересказываю им статьи из журнала «Вокруг света». Мы обсуждаем футуристические прогнозы и возможность существования снежного человека, я рассказываю, что русские и славяне не одно и то же, что письменность была до Кирилла и Мефодия. И про запад. Западом здесь называют центральную часть Советского Союза. Эта страна еще есть. В ней еще соседствуют космические программы и заборы, подпертые кривыми бревнами. Страны скоро не станет. Не станет леспромхоза и работы. Останутся дома-развалюхи, в поселок придет нищета и безнадежность. Но пока мы не знаем, что так будет.

Я знаю, что им никогда отсюда не вырваться, и вру им о том, что, если они захотят, они изменят свою жизнь. Можно уехать на запад? Можно. Если очень захотеть. Да, у них ничего не получится, но невозможно смириться с тем, что рождение в неправильном месте, в неправильной семье перекрыло моим открытым, отзывчивым, заброшенным ученикам все дороги. На всю жизнь. Без малейшего шанса что-то изменить. Поэтому я вдохновенно им вру о том, что главное — захотеть изменить.

Весной они набиваются ко мне в гости: «Вы у всех дома были, а к себе не зовете, нечестно». Первым, за два часа до назначенного времени приходит Лешка, плод залетной любви мамаши с неизвестным отцом. У Лешки тонкое породистое восточное лицо с высокими скулами и крупными темными глазами. Лешка не вовремя. Я делаю безе. Сын ходит по квартире с пылесосом. Лешка путается под ногами и пристает с вопросами:
Жизнь ребенка может быть беспросветна, безрадостна и бесцельна, пока в ней не появится вестник пути
— Это что?
— Миксер.
— Зачем?
— Взбивать белок.
— Баловство, можно вилкой сбить. Пылесос-то зачем покупали?
— Пол пылесосить.
— Пустая трата, и веником можно, — он тычет пальцем в фен. — А это зачем?
— Лешка, это фен! Волосы сушить!
Обалдевший Лешка захлебывается возмущением:
— Чего их сушить-то?! Они что, сами не высохнут?!
— Лешка! А прическу сделать?! Чтобы красиво было!
— Баловство это, Светлана Юрьевна! С жиру вы беситесь, деньги тратите! Пододеяльников, вон — полный балкон настирали! Порошок переводите!
В доме Лешки, как и в доме Ивана, нет пододеяльников. Баловство это, постельное белье. А миксер мамке надо купить, руки у нее устают.

Иван не придет. Они будут жалеть, что Иван не пришел, слопают без него домашний торт и прихватят для него безе. Потом найдут еще тысячу и один притянутый за уши повод, чтобы в очередной раз завалиться в гости, кто по одному, кто компанией. Все, кроме Ивана. Он так и не придет. Они будут без моих просьб ходить в садик за сыном, и я буду спокойна — пока с ним деревенская шпана, ничего не случится, они — лучшая для него защита. Ни до, ни после я не видела такого градуса преданности и взаимности от учеников. Иногда сына приводит из садика Иван. У них молчаливая взаимная симпатия.

На носу выпускные экзамены, я хожу хвостом за англичанкой — уговариваю не оставлять Ивана на второй год. Затяжной конфликт и взаимная страстная ненависть не оставляют Ваньке шансов выпуститься из школы. Елена колет Ваньку пьющими родителями и брошенными при живых родителях братьями-сестрами. Иван ее люто ненавидит, хамит. Я уговорила всех предметников не оставлять Ваньку на второй год. Елена несгибаема, ее бесит волчонок-переросток, от которого пахнет затхлой квартирой. Уговорить Ваньку извиниться перед Еленой тоже не получается:
— Я перед этой сукой извиняться не буду! Пусть она про моих родителей не говорит, я ей тогда отвечать не буду!
— Вань, нельзя так говорить про учителя, — Иван молча поднимает на меня тяжелые глаза, я замолкаю и снова иду уговаривать Елену:
— Елена Сергеевна, его, конечно же, нужно оставлять на второй год, но английский он все равно не выучит, а вам придется его терпеть еще год. Он будет сидеть с теми, кто на три года моложе, и будет еще злее.

Перспектива терпеть Ваньку еще год оказывается решающим фактором, Елена обвиняет меня в зарабатывании дешевого авторитета у учеников и соглашается нарисовать Ваньке годовую тройку.

Мы принимаем у них экзамены по русскому языку. Всему классу выдали одинаковые ручки. После того как сданы сочинения, мы проверяем работы с двумя ручками в руках. Одна с синей пастой, другая с красной. Чтобы сочинение потянуло на тройку, нужно исправить чертову тучу ошибок, после этого можно браться за красную пасту. Один из парней умудрился протащить на экзамен перьевую ручку. Экзамен не сдан — мы не смогли найти в деревне чернил такого же цвета. Я рада, что это не Иван.

Им объявляют результаты экзамена. Они горды. Все говорили, что мы не сдадим русский, а мы сдали! Вы сдали. Молодцы! Я в вас верю. Я выполнила свое обещание — выдержала год. В сентябре мне дадут первый класс. Те из моих, кто пришел учиться в девятый, во время линейки отдадут мне все свои букеты.

Начало девяностых. Первое сентября. Я живу уже не в той стране, в которой родилась. Моей страны больше нет.
— Светлана Юрьевна, здравствуйте! — меня окликает ухоженный молодой мужчина. — Вы меня узнали?
Я лихорадочно перебираю в памяти, чей это отец, но не могу вспомнить его ребенка:
— Конечно узнала, — может быть, по ходу разговора отпустит память.
— А я вот сестренку привел. Помните, когда вы к нам приходили, она со мной на кровати сидела?
— Ванька! Это ты?!
— Я, Светлана Юрьевна! Вы меня не узнали, — в голосе обида и укор.
Волчонок-переросток, как тебя узнать? Ты совсем другой.
— Я техникум закончил, работаю в Хабаровске, коплю на квартиру. Как куплю, заберу всех своих.
Он вошел в девяностые как горячий нож в масло — у него была отличная практика выживания и тяжелый холодный взгляд. Через пару лет он действительно купит большую квартиру, женится, заберет сестер и братьев и разорвет отношения с родителями. Лешка сопьется и сгинет к началу двухтысячных. Несколько человек закончат институты. Кто-то переберется в Москву.
— Вы изменили наши жизни.
— Как?
— Вы много всего рассказывали. У вас были красивые платья. Девчонки всегда ждали, в каком платье вы придете. Нам хотелось жить как вы.
Как я. Когда они хотели жить как я, я жила в одном из трех домов убитого военного городка рядом с поселком леспромхоза. У меня был миксер, фен, пылесос, постельное белье и журналы «Вокруг света». Красивые платья я шила вечерами на подаренной бабушками на свадьбу машинке.

Ключом, открывающим наглухо закрытые двери,
могут оказаться фен и красивые платья.
Если очень захотеть.


Светлана Комарова

[Вениамин Зорин]

В 1983 году, когда Роберту Дюбуа было 18 лет, он был обвинён в убийстве молодой женщины в городе Тампе, штат Флорида. Доказательства? Предполагаемый след укуса и показания тюремного информатора. Он провёл 37 лет за решёткой, отбывая пожизненное заключение за преступление, которого не совершал.

Спустя десятилетия, в ходе пересмотра дела, старый биологический образец был повторно проверен с использованием современных технологий ДНК-тестирования. Результаты были однозначными: Дюбуа невиновен. Город Тампа выплатил ему компенсацию в размере 14 миллионов долларов — одну из крупнейших выплат в истории Флориды за судебную ошибку. Теперь, оказавшись на свободе, Дюбуа сталкивается с трудной задачей — начать жизнь заново в мире, который изменился почти до неузнаваемости.

Его история — мощное напоминание о том, как несовершенство правовых систем может разрушить человеческие судьбы, и почему истина и справедливость никогда не должны быть поспешными.

https://x.com/SIKORA_slava/status/1975981923114635683

[Вениамин Зорин]

- У него не было своей чашки, ложки и наволочки.
Но он уже умел сам заправлять постель, натягивать колготки
и подолгу сидеть тихо, сложив руки на коленях, будто старичок...

Мы познакомились в очереди на рентген. Обе вторую неделю кашляем.
Перед нами еще три человека и времени достаточно, чтобы пересказать всю жизнь.
Она краснощекая, в аляповатом платье, с двойным подбородком.
Смешная, шумная, говорит суржиком.
Рассказала, что у нее четверо детей, один из них – приемный:
- Мы лежали с младшим в больнице и уже готовились к выписке, как привезли трехлетнего мальчика. Одного. Без мамы. Детдомовского. У него была ОРВИ. Он не плакал, не бегал, не смеялся. Покорно глотал таблетки и снимал штанишки для укола. Съедал все, что давали, и вылизывал тарелку, как щенок. Игрался узлом пододеяльника и боязливо трогал пальчиком наш игрушечный танк.
Сын тогда спросил:
- Мама, а почему у него нет игрушек?
Я ответила невнятно. Как сумела.
- А почему у него нет мамы?
На этом вопросе растерялась еще больше.
Захлебнулась воздухом, а сын вдруг попросил:
- А давай ты станешь нашей общей мамой.
Мы оформили документы и через месяц забрали мальчишку домой. А что? Где трое – там и четверо. Он славный, наш любимчик. Уже знает буквы и стихи про трубочиста. Любит петь, особенно про «Чумачечую весну». В этом году идет в школу.

Из кабинета вышла медсестра и спросила: «Кто следующий?»
Женщина бодро поднялась и одернула платье.
Я успела схватить ее за рукав:
- Вы героиня.
Она засмеялась, и смех перешел в кашель.
Вытерла слезы. Забросила сумку на плечо:
- Да ладно. На моем месте так поступил бы каждый.

Я остаюсь в коридоре.
Долго смотрю на белый отполированный пол.
Чувствую себя жалкой. Трусливой.
Понимаю, что далеко не каждый
поступил бы аналогично...

Ирина Говоруха

[Вениамин Зорин]

ЧТЕНИЕ НА НОЧЬ

"Ребёнком я посещал женскую баню. Не в целях саморазвития, а потому что жил в неблагополучном районе. Из удобств в нашей семье был чайник. Из него мы мылись, пили и отапливались им же. Но раз в неделю хотелось большего. Так я впервые увидел голых работниц механического завода. Художник Рубенс, видимо, мылся в той же бане и страдал теми же визуальными кошмарами. Что бы он потом ни рисовал, получались токарихи и фрезеровщицы, состоящие из бугров, оврагов, складочек и обвислостей. На изготовление каждой уходил центнер дрожжевого теста и немного волос. Прыгнув в такую, можно было утонуть.

Ещё помню горячий кран, другим концом приваренный к центру вулкана. Ручка управления имела два положения – "Выкл." и "Толстая коническая струя жидкой магмы". Каждая его капля прожигала навылет коня. Ради таза воды люди рисковали жизнью. В единственный душ стояла очередь на год вперёд.

После мытья, униженные и обожжённые, мы с мамой шли к коричневой старухе за ключом от шкафчика. На днище таза был намалёван номер, кривой как иероглиф. Старуха внимательно его осматривала, почти нюхала. Я ждал, она поднимет голову и каркнет что-нибудь про дальнюю дорогу и множество на ней брюнетов, но всякий раз звучало только "75" или "54".

Одна женщина получила ключ, открыла шкафчик – а внутри чужая одежда худшего качества. Ей в парилке подменили таз. Голая, зарёванная, сидела потом, писала жалобу на трёх страницах, красиво заложив ногу на ногу. Старуха-ключница лично бегала к ней домой, будила мужа, рылась в шкафу, всё принесла и потом ещё дружила семьями – целая история. Сейчас такое невозможно, телефоны свели банную драматургию к смс-диалогам.

Однажды в бане погас свет. Без окон тьма получилась абсолютной. И не вошёл никто, не осветил телефоном путь к одежде. За стеной мужики заржали, свистнули, построились и вышли. А женщины стали совещаться. Они в армии не служили и в минуту опасности полагаются на разум. Выяснилось, что темнота усиливает топографические сомнения и в ней не работают ни указательный палец, ни слова "направо" и "налево". Купальщицы ползали вдоль каменных лавок, повизгивая при встречах. Наощупь всё казалось или краном с кипятком, или Минотавром, который уже, конечно, пришёл. Я точно знал где выход, но детям велели молчать, потому что не время капризничать.

Потом какая-то ловкачка нащупал дверь. Крик счастья, отражённый от стен, лишь усилил общее чувство безысходности. Проём не засветился, в раздевалке та же темень. Спасённая посоветовала всем идти прямо до стены, потом двигаться вдоль, не меняя направления. Наверное, она была математиком. Вскоре все спаслись. Причём мочалки взяли, а тазики – никто. А это в бане главный документ.

Тут в раздевалку вошёл мужчина с зажигалкой, позвал тихо – Оля! Его поймали, поцеловали, отобрали осветительный прибор. С зажигалкой опасная трагедия превратилась в смешную игру «опознай костюм». Женщины следовали за огоньком как мотыльки. Лица у всех были таинственны и красивы. Добрая коричневая бабка открывала любые шкафчики. Дамы угадывали где чьё. Одевались в темноте, выходили на свет с бирками в самых неожиданных местах. Больше я в женском отделении не мылся. А про фрезеровщиц скажу – не судите по размеру ноги о человечности. Некоторые виды красоты понятны лишь когда их обнимешь.

Мы с Дашей сидели на кухне, мечтали о сауне, о кабинке на две задницы, в которой так приятно пережидать межсезонье. Даша выслушала мою историю, сказала – боже мой, сколько у нас общего. С ней такое же было. Один в один. Однажды к ней в баню вошёл монтёр. Достал лампочку и ну менять. Даша тогда пережила ужас и больше в городскую баню не ходила. Я спросил осторожно, видит ли Даша какие-нибудь различия между нашими историями.

- Ну конечно. Я девочка, а ты мальчик.
Мой шок куда тяжелей. Он монтёр, а я голая.
Представляешь?

Я легко представил Дашу голой. Вся моя литература построена на умении воображать подобное. Это мой исток, мой чернозём, сор, из которого я расту, не ведая стыда. Вскоре я забыл с чего начался разговор и каким должен быть финал. Поэтому и здесь его не будет. Всех обнимаю, до свидания."


Слава Сэ

[Наташа К]

След «Атласа»: как ФСБ спалила собственную операцию

Oleh Cheslavskyi

Продолжение расследования покушения на генерала ГРУ Алексеева В предыдущем материале мы увидели, что покушение на первого заместителя начальника ГРУ Владимира Алексеева, отставка Сергея Иванова и «авария» Александра Волосова укладываются в единую логику внутренней зачистки перед выходом из войны. Теперь появились данные, которые позволяют разобрать механику самой операции — и понять, почему «украинский след» разваливается на глазах. Троица: механизатор, эксперт и соседка


ФСБ объявила о задержании двух подозреваемых и назвала еще одну фигурантку.

Первый — 66-летний Любомир Корба, уроженец Тернополя с российским гражданством. Механизатор по специальности. Жил в Москве еще с 1990-х, встречался с москвичкой Анной Морозовой, пытался заниматься торговлей — не сложилось, фирму ликвидировали в 2010 году. Вернулся в Тернополь, женился. В конце 2025 года снова появился в Москве, поселился у Морозовой на Можайском шоссе. Ее сейчас допрашивают — именно она могла предоставить Корбе жилье и свой старый Mercedes.

Второй — Виктор Васин, 66 лет. ФСБ представила его как «возможного соучастника». По данным ВЧК-ОГПУ, последнее место работы — ГБУ «Жилищник района Щукино», того самого района, где произошло покушение.

Третья — Зинаида Серебрицкая, жительница дома на Волоколамском шоссе, где расстреляли Алексеева. Родом из села Хорошее на Луганщине. В июле 2025 года продавала дом в родном селе через Росреестр. В домовых чатах Telegram активно обсуждала вопросы доступа к подъезду, коды домофонов, работу охраны. 3 февраля — за три дня до покушения — спрашивала соседей, как уточнить код домофона.

На первый взгляд — набор случайных людей. Механизатор из Тернополя, работник жилищно-коммунального хозяйства, соседка из Луганщины. Идеальная картина для нарратива об «украинском следе»: два фигуранта с украинскими корнями, одна — из оккупированной Луганщины.

Но Христо Грозев сломал эту конструкцию одним фактом. «Атлас»: ФСБшная контора в резюме «соучастника»


Грозев установил, что Виктор Васин — не работник «Жилищника». Точнее, не только он. Как минимум до августа 2025 года Васин работал главным экспертом в НТЦ «Атлас» — научно-техническом центре, созданном ФСБ и переданном в 2017 году в состав «Ростеха». «Атлас» специализируется на разработке систем наблюдения и слежения. Это не абстрактная контора — это структура, которая производит оборудование для оперативной работы спецслужб.

Архивное резюме Васина за 2014 год указывает на окончание военной командной академии связи. Он описывает себя как «мастера военного дела», «начальника станции спутниковой связи» и «старшего офицера — начальника штаба полка». В резюме на HeadHunter, обновленном за неделю до покушения, Васин перечисляет свои компетенции: «организация режима секретности, сохранение гостайны, строительство и ввод в эксплуатацию военных комплексов связи».

Это кадровый военный связист и специалист по слежению, всю сознательную жизнь связанный со спецслужбами. Не «возможный соучастник» и не работник ЖЭКа. И именно он, по данным РБК, обеспечил Корбу пистолетом Макарова. Десятилетняя связь


Финансовые контакты Корбы с Васиным зафиксированы с 2016 года. Денежные переводы от Васина Корбе — 24 января 2016 на сумму 3000 и 4 июля 2016 на сумму 1500. В обоих случаях Корба указан как получатель, Васин — как связанное лицо.

Десять лет связи между механизатором из Тернополя и специалистом по слежению из ФСБшного «Атласа». Это не случайное знакомство. Это оперативный контакт, который активировали, когда настало время.

В конце 2025 года Корба «неожиданно» возобновил отношения со своей старой подругой Морозовой и приехал в Москву. Легенда идеальная: мужчина возвращается к женщине, которой когда-то разбил сердце. Морозова жила одна больше десяти лет, не общалась с родственниками из-за имущественных конфликтов. Идеальная конспиративная квартира — человек, которого никто не посещает и который никому не отчитывается. Серебрицкая: глаза и уши в доме


Зинаида Серебрицкая — жительница дома, где произошло покушение. Ее роль в схеме очевидна из домовых чатов. Она систематически собирала информацию, которая была критической для операции: коды домофонов, расписание охраны, порядок доступа к подъезду. Ее вопрос за три дня до покушения — как уточнить код домофона — не был бытовым любопытством. Это была последняя проверка перед операцией.

Женщина из Луганщины, которая летом 2025 продавала недвижимость на оккупированной территории через Росреестр. Идеальный второй элемент «украинского следа»: Корба из Тернополя, Серебрицкая из Луганщины. География подозреваемых нарисована под нужный нарратив. Анатомия подставы


Теперь вся операция читается как классическая схема ФСБ с использованием агентуры под чужим флагом.

Шаг первый — заблаговременно построить сеть с «правильными» биографиями. Корба — украинские корни, Серебрицкая — Луганщина. Оба — граждане РФ, оба достаточно давно живут в Москве, чтобы иметь бытовое прикрытие. Васин — связной и техническое обеспечение, человек, который знает, как организовать слежку, обеспечить оружием, просчитать маршруты.

Шаг второй — активировать сеть. Корба приезжает в Москву в конце 2025 под легендой возвращения к старой подруге. Серебрицкая через домовые чаты уточняет последние детали. Васин передает пистолет.

Шаг третий — исполнение. Киллер в массивной куртке, шапке и маске входит в подъезд со своим ключом во время смены охраны. Камеры не фиксируют лица — никакого шанса идентифицировать. Стреляет профессионально. Выходит беспрепятственно.

Шаг четвертый — отработка «украинского следа». Лавров немедленно обвиняет Киев. Корбу «задерживают» в Дубае, Васина — в Москве. Историю запускают через ФСБ и провластные каналы.

Шаг пятый — прокол. ФСБ допустила ошибку, которая стала типичной для российских спецслужб после Солсбери: не проверила, «спалены» ли собственные агенты. Васин с его ФСБшным «Атласом», военной академией связи и резюме о «режиме секретности и сохранении гостайны» — это не фигура, которую можно выдать за бытового соучастника. Грозев нашел его за несколько часов. Два зайца одним выстрелом


Покушение на Алексеева должно было решить две задачи одновременно. Первое — устранить генерала, способного снова запустить маховик эскалации, человека, который создал «Вагнер», координировал автономные операции и отказался идти на почетную пенсию. Второе — создать информационный повод для давления на Киев во время переговоров в Абу-Даби, обвинив Украину в попытке сорвать мирный процесс.

С первым зайцем вышло не до конца: Алексеев выжил, прооперирован, пришел в сознание, разговаривает. Со вторым — не вышло совсем. Васин с «Атласом» перечеркнул весь нарратив. Если заказчик — Киев, то почему стрелку помогал кадровый специалист ФСБшной компании по слежению, связанный с подозреваемым десять лет?

Ответ лежит на поверхности. Заказчик — не Киев. Заказчик — та самая система, которая одновременно убрала Иванова из РФПИ, организовала «неисправные тормоза» для Волосова и выстрелила в Алексеева на лестничной площадке.

Разница лишь в том, что на этот раз система забыла проверить резюме собственного агента на HeadHunter.

[Наташа К]

https://youtube.com/shorts/t6lz140xA5U?si=aWV6B436V0fMMIT4

[Наташа К]

Как выглядит типичный русский пропогандон.🤢🤒

[Наташа К]

Диктатор, який виріс у Швейцарії, дружить з легендою NBA, має 17 палаців і броньований потяг на 90 вагонів. Вбиває власну родину та карає три покоління за один злочин. Шокуюча історія Кім Чен Іна👹

[Наташа К]

Чечня официально изобрела новую мировую религию. РПЦ пока не оценила.🥶

Рабочее название — кремлеизм, он же «православный джихад», он же «ахматово благовестие».

Русская богословская мысль совершила прорыв, которого не знала история со времен Никейского собора. Главарь банды спецназа «Ахмат», заместитель начальника главного военно-политического управления Вооруженных сил России Апти Алаутдинов совместно с экс-первым заместителем муфтия Чечни Хийтанаевым завершили многовековую теологическую дискуссию и основали новое вероучение.
Суть откровения проста: мусульмане и христиане верят в одного Бога и одного Иисуса — только немного по-разному. А раз так, все разногласия снимаются сами собой, и оба лагеря верующих обязаны немедленно сплотиться вокруг Кремля и активнее воевать против Украины и всего сатанинского Запада. Логика безупречная. Столетия крестовых походов Москвы против мусульман, кремлевская инквизиция и силовое принуждение к смене веры оказались результатом простого недопонимания, которое два военных богослова устранили в одной книге.

Здесь уместно вспомнить, что «недопонимание» это имеет вполне конкретную дату начала — 1552 год, когда Иван Грозный взял Казань и учинил резню, после которой выжившим мусульманам было предложено нехитрое меню: крещение или смерть. Политика русификации и принудительной христианизации мусульманских народов оставалась официальной имперской доктриной на протяжении столетий — от Поволжья до Кавказа. Собственно, именно поэтому тезис о том, что «мы всегда верили в одного Бога», звучит особенно свежо на фоне многовековой имперской практики буквально вырубать чужих богов топором.

Труд авторов называется «Войско Исы (Иисуса, мир ему) в битве против войска даджаля-антихриста». Кто именно является даджалем-антихристом, авторы уточняют с военной прямотой: весь Запад и главный его адепт — Украина. Иисус, таким образом, наконец определился с геополитической позицией. Он русский чеченец.

Новое учение рекомендуется активно продвигать в учебных заведениях. Юные умы должны стать основной целевой аудиторией — взрослые могут задавать неудобные, антигосударственные вопросы.

Всё в этой новости прекрасно. Вот только московская штаб-квартира официально правящего на России православия отреагировала на предложение без энтузиазма. Замглавы Синодального миссионерского отдела по апологетической миссии Фуфаев квалифицировал труд как «смешение идей ислама и христианства, приведшее к радикальному искажению фундаментальных основ православной веры, то есть к ереси». Хождения с синкретической концепцией по школам объявлены нежелательными.

Пикантность ситуации в том, что именно РПЦ — монопольно зарабатывающая на войне структура, благословляющая танки, освящающая ракеты и регулярно объявляющая войну против Запада и Украины «священной» — вдруг обнаружила в себе чувствительность к теологической чистоте. Оказывается, у священной войны должна быть правильная конфессиональная прописка, и она — строго православная.

Представители нового учения, впрочем, настаивают на объединении и не возражают против разработки нового канона. Возражает монополист — московская хунта. Что само по себе любопытный богословский факт: новая имперская религия споткнулась не о Рим и не о Мекку — а о собственный Чистый переулок.

Вопрос о канонизации Алаутдинова и Кадырова-отца как пророков нового учения пока открыт. Вполне возможно, найди они в числе апостолов место Путину и Гундяеву — такое религиозное учение было бы принято Кремлем с куда большим энтузиазмом.

[Вениамин Зорин]

Реаниматолог Петерис Клява утверждает, что убедился, что есть жизнь после смерти, и, возможно, от нас зависит то, какой она будет!
"Моя работа реаниматолога – особенная. Она связана с самыми современными технологиями, с последними достижениями науки и с самой мистической стороной человеческого существования – с пребыванием на границе между жизнью и смертью. Я постоянно вижу феномен смерти: был ребенок и была радость – и вот его нет, и осталось ужасное горе. Есть абсолютно технологическая борьба за жизнь: аппараты искусственного дыхания, мониторы, химические препараты – и ты с их помощью делаешь все возможное. И есть нечто неуловимое, непросчитываемое. Кто-то должен по всем показателям выжить – а он уходит. Кто-то выглядит совершенно безнадежным – и остается жить. И я как врач ничего никому не могу гарантировать.
Мы ужаcаемся тому, как лечили в 80-е годы – сейчас нам кажется, что вpачу надо пойти и зacтрелиться после таких назначений. А тогда все правильным считалось. И всего ведь тридцать лет минуло, так мало по истoрическим меркам, но какой невероятный скачок произошел в нашем понимании, что такое инфекция, какова физиология организма. И мы oсознаем: через 100 лет наши теперешние передовые достижения покажутся ерундой, а через 500 – мракобесием и полным средневековьем.
Я как врач использую все современные технические средства, чтобы сохранить ребенку жизнь и вернуть ему здоровье. Но я понимаю, как велика мeра нашего незнания, и cмиряюсь с этим.
Помню, я только-только начал работать в детской реанимации, и маленькая девочка у нас умерла оттого, что мама накормила ее прокисшей сметаной. Так банально и так страшно. Несвежая сметана. Понос. Инфекция. Почечная недостаточность. Смерть. Теперь это лечат элементарно. А тогда – не могли.
После ее смерти я поехал на Лесное кладбище на могилу отца. Мой отец был ученый – физик и математик, он работал в Новосибирском академгородке и умер совсем молодым.
Я работал недолго, но уже видел столько страданий. И отчаянно, страстно хотел понять, что делает человека живым, что такое – жизнь. Мне была неприятна ее биологическая основа: это же неправильно, что волки едят косуль, кошки ловят мышей, коршуны охотятся за кроликами. Человек ест животных. Люди убивают друг друга ради богатства и материальных ценностей. Как это грубо и невежественно, это же мясорубка, еще Шекспир говорил: «Ад пуст – они все здесь, среди нас!» Зачем все это? Почему бы не устроить мир по-другому?
Я у могилы отца бросал вызов Богу, я кричал и ругался: «Ты что за ерунду сделал? Ладно, люди убивают друг друга, но сама природа построена на пищевой цепочке, когда все друг друга по очереди жрут. И если Бог – это любовь, сострадание, доброта, то почему матрица бытия – это насилие и страдание?»
И много позже я осознал то, про что так хорошо написала Блаватская: «Истина никогда не спустится к нам – мы должны до нее подняться».
В моей практике появились мощнейшие моменты, которые показывали то необъяснимое, некий аванс, который выдается нам кем-то или чем-то – и который показывает: мы знаем не все.
Мои коллеги-врачи описывали много клинических случаев, у которых нет научного объяснения. Пока нет. Но это не значит, что – не будет. Если мы не будем лечить пациентов, многие не выздоровеют. Это очевидно. Но сам момент выздоровления – загадочен. В нем присутствует некая великая тайна.
Эта история случилась давно, когда я еще был молодым врачом. Привезли ночью девочку лет одиннадцати, Танечку, с длинными светлыми косами.
У них дома загорелся тeлевизор, мгновенно вспыхнули cинтетические занавески, девочка надышалась копотью и гарью. Она умирала – лицо cеро-синее, дышать не может. Воздух не пoступал в легкие, аппарат искусственного дыхания не помогал. Я выхватил трубку, по которой кислород через трахею шел в легкие, думал – проблема в ней, а она чистая, значит, копоть перекрыла бронхи. Сейчас бы ей сразу же провели бронхоскопию и очистили дыхательные пути. В те годы в полвторого ночи бронхоскопию не делали. Я пытался очистить ей бронхи электроотсосом – ничего не получилось. Остaновка сердца.
45 минут мы проводили непрямой массаж сердца при норме в 25. Отступились. Девочке уже подвязали челюсть и приготовились ее увозить. Я стал писать направление в морг. И вдруг подумал: «А ты заинтубируй ее и промой дыхательные пути раствором соды, чтобы растворить эти сгустки».
Я подошел к девочке, проверил реакцию зрачков – широкие, на свет не реагируют, что является косвенным признаком гибели нервных клеток в мозге. Трупные пятна проступают. И нет бы мне на том успокоиться и смириться. Я сделал все наоборот. Я сорвал повязку с подбородка девочки. И провел весь комплекс мер, которые задумал. Из бронхов вышла спрессованная копоть в виде слепка бронхиального дерева, я обрадовался и решил возобновить реанимацию. Чего я ей только не вводил! И сердце девочки заработало. Сам стою и думаю: «Дурак, ты чего cтарался, она же без мoзгов осталась – будет инвалидом всю жизнь!»
Через четыре дня девочка сидела на кровати и ела овсянку. Она улыбалась мне, а мама заплетала ей косы. Как это объяснить? Не знаю!
Нет, ну, конечно, можно сказать, что Клява – это такой офигенный доктор, который возвращает пациентов с того света. Но это будет вранье – у каждого реаниматолога в арсенале есть подобные примеры, когда он делает все возможное и немного больше. И пациент выживает. И ты никогда не понимаешь, отчего выжил именно он, а не те другие, за которых ты тоже бился изо всех сил. У Танечки я видел признаки биологической смерти. Однако сейчас она здоровая взрослая женщина.
Почему повезло именно мне, именно тогда? Не знаю, не знаю, не знаю…Каждый успешный случай реанимации – это айсберг, и его громадную подводную часть мы не видим.
Лет восемь назад мальчик неполных трех лет попал в реанимацию с тяжелейшей пнeвмонией. Он провел 40 дней на аппарате ИВЛ и в искусственной коме. На моем дежурстве все жизненные показатели начали падать. Уровень к кислорода в кpови катaстрофически снижался. Аппарат нагнетал в его легкие кислород под самым высоким давлением. Одно легкое не выдержало и лопнуло. Родители были в ужасе. Да, они были в палате, так как имеют право находиться вместе с умирающим, если хотят.
Я продренировал пострадавшее легкое. Тут же разорвалось второе. Я понимал, что мозг мальчика начинает страдать от дефицита киcлорода. Наступали необратимые изменения. И я сказал родителям: «Это неэтично – задерживать человека в таком состоянии, когда вылечиться невозможно, а можно только продлить агонию».
Мама молчала – она была в шоке. А папа упал на колени, он молился Богу и требовал, чтобы я спас его сына: «Ты делай все, что только можно: твои руки сейчас – руки Бога, он захочет – все через тебя даст. Но только через тебя. А ты бросишь – и нет у него рук!» Часто люди в подобном состоянии неадекватны, и мы в реанимации к этому привыкли. Сразу даем лекарства, и они успокаиваются. Но тут было что-то другое. Казалось, будто бы за отцом ребенка стоит кто-то еще, Некто Больший. Знающий. И я вводил мальчику такие дозы пpeпаратов и гормонов, которые в книжках даже не описываются, и говорил себе: «Пусть отец ocoзнает ситуацию, мне главное – выиграть время, чтобы он уcпокоился». Объяснял себе свои действия с рациональной точки зрения.
Минута прошла, другая, а мальчик не умирал. И вдруг уровень кислорода стал расти. Сам по себе. Ни один академик мира такой исход не спрогнозировал бы. Мальчик не умер в ту ночь. И в следующую – тоже. Потом он «слез» с аппаратуры и пошел в отделение. Потом выписался домой.
Каждый Новый год его папа приезжает в реанимацию с цветами и тортами. Иногда привозит сына. Мальчик растет крепким, с интеллектом у него все порядке. Со здоровьем – тоже, разве что минимальные остаточные изменения в легких на рентгене просматриваются. И все – больше никаких последствий.
Рационально я не могу объяснить, что произошло. Предполагать можно разное, но это не будет наука. Мне словно показали: «Ты думал, что он умрет, – а он выжил».
Я вижу: в нашей жизни есть место для чуда. И чем больше ты знаешь и умеешь, тем больше можешь сделать. Именно твои знания и умения дают возможность этому чуду проявиться в нашем мире.
Не так давно в реанимацию поступил пятилетний мальчик в очень тяжелом сocтоянии. Было утро. Пятиминутка завершилась. Ночная смена ушла, мы – смена дневная – в отделении пили утренний чай, oбсуждали новых пациентов вперемешку с нашими домашними дeлами. И был такой мощный контраст между бодрой, будничной, полной энергии атмосферой за столом – и отчаянием в реанимационной палате, где дети цеплялись за ускользающую от них жизнь, что я сказал коллегам: «Давайте сконцентрируем ум и визуализируем наше общее желание: как мы переписываем будущее, в котором все дети, которые сейчас на грани, – выздоравливают. Так сильно сконцентрируемся на этой картине, как будто бы каждый из них – твой собственный ребенок. Создадим и увидим то, что хотим, вместо того, что есть».
Все замолчали. И пять-семь минут в тишине что-то происходило. А потом вдруг все заговорили, засмеялись разом, словно выдохнули с облечением.
Мальчик выжил. И другие дети активно на поправку в этот день пошли. И я вам скажу, что мы классно всю смену проработали, на подъеме, с полной отдачей. А с другой стороны – неизвестно, как все сложилось бы без визуализации. Я знаю одно: все, кто был за столом, ощутили эту возможность, как и я. Только я ее вслух сформулировал, зато все – легко подхватили. И что-то случилось.
Девочка пятнадцати лет уходила из жизни – шок, поражение многих органов, печень не справлялась, пoчки отказывали. Рядом с ней находилась ее мама, очень интеллигентная, уже в возрасте. Девочка была ее eдинственным ребенком. И я сказал маме: «Могу я с вами поговорить – не как врач?» Мы вышли из отделения. И рассказал ей за тридцать минут то, чему учился тридцать лет.
«Можно я с тобой буду «на ты»? На том уровне нет Петериса, нет тебя и меня. Там ты – не мама, и она – не твоя дочь. Все есть ты. Но все и Тот, кто создал этот мир и всех нас. Что есть – «мое»? Ты не родилась, ты не женщина, ты не можешь ничего создать. Есть только Тот – и он все создает. Как говорят буддисты, «нет того, кто смотрит, и того, на кого смотрят, и нет процесса смотрения – все едино». Ты пойми, что ты есть Бог. И она – Бог. Ты своей любовью и состраданием можешь творить в Нем и с Ним новую реальность в другом мире. Когда ты видишь, что она живет и счастлива в другом мире, она действительно живет и счастлива».
Это только крохотная часть того, что я сказал.
Человек, который переживает утрату, находится в запредельном состоянии и способен на сильнейшее иновременное и инопространственное перепрограммирование. Он создает другую реальность для умершего, где тот живет и счастлив. Эту реальность мы называем раем.
Ее дочь умерла. У мамы не было ни одной слезинки. Мама знала: она cуществует в ином пространстве, где у нее подрастают двое детей, и они вместе катаются на велосипедах. Мама говорит: «Да, рай есть». Она его для дочки сделала.
Все есть мысль. И есть другая Вселенная, где дети всегда выживают, – и все мы рано или поздно оказываемся там и встречаем всех тех, кого любили здесь, на этой земле.

©Записала Галина Панц-Зайцева

https://www.facebook.com/groups/6436...2554991333288/